молодость все прощает.

по улице широкими шагами идет весна и рассыпает из желтых-желтых карманов крошечные ромашки с липкими лепестками, сочную зеленую траву и жемчужины росы на нежные листы цветов. она туже затягивает шарф из солнечных нитей, шмыгает носом, как не было бы иронично, из-за аллергии на пыльцу и улыбается, говорит теплым апрельским ветром, будто боясь напугать всех землян переменами в погоде, да и в мире в целом. солнце светит так ярко, греет макушки и асфальт сырой; протыкает лучиками пухлые и мягкие облака, что пахли чем-то особенным и сладким, как дешевые карамельки в круглосуточном или ванильный сахар для пирога. что-то такое родное, нежное и запоминающееся. джисону такая пора всегда нравилась. он молнию на спортивной куртке «адидас» по горло застегивает, хватает чанбина — соседа из общежития — за руку и бежит куда глаза глядят; не ходит на пары, потому что «до сессии еще далеко, а жизнь одна. и вообще, у меня эти программные коды в печени сидят.»; покупает на последние деньги со стипендии энергетики и прыгает в сырую пахучую траву, чтобы от души посмеяться, прочувствовать жизнь и попробовать чувства на вкус. чанбин вздыхает, пишет в общий чат айтишников сообщение о том, что они с джисоном на весеннем карантине и бросает разбитый четвертый айфон в карман спортивок. понимает, что хана ему никогда не переспорить, да и к черту оно нужно? все хорошо. все так, как должно быть. оглядываясь в прошлые года своей золотой юности, джисон отмечал, что определенно своими друзьями, да и собой, что лукавить, гордится. ну, друзьями уж точно. вот феликс прекратил зажиматься, общается почти со всеми, что поражаешься, как у него еще словарный запас не закончился. чонин школу закончил с золотой медалью и красным дипломом. сынмин стал больше зависать с ними, да и с проблемами, которые на него наваливались, он научился справляться. а чанбин…ну, он просто чанбин. им гордиться можно и просто так. за собой джисон лишь подмечает, что стал пить меньше, но это тоже повод для гордости, черт возьми. еще бы прогуливал меньше и вообще бы счастья было через край. джисон по мокрой траве перекатывается на живот и жмурится, потому что голова кружится и в носу покалывает, будто он залпом банку колы выпил. в шее неприятно тянет, ноги болтаются в воздухе, потому что судорога свела и надо кровь разогнать, а в спине стреляет. хан подмечает, что старость вообще не приносит радости, а чанбин смеется, потому что джисону только-только стукнуло девятнадцать. — сентябрь, если ты во времени застрял, уже давно прошел, тормоз. — а разница-то какая?, — он улыбается широко, показывает свои белые зубы и милые клычки. джисон отмечает, что это в принципе единственная милая вещь в чанбине, если не считать его смех и теплые медвежьи объятия. — да уж, ты прав, разницы никакой. он, чуть кряхтя и создавая непонятную какофонию звуков, еле поднимается с земли и рукой стряхивает пыль со спортивных штанов, которые только в воскресенье постирал. в голове проносится звук стиральной машины и давно забытая информация, а с тем самым и истина жизни в общежитии — доступ к стиралке только два раза в неделю, а так стирай руками, и то, только если по расписанию подачи воды успеешь. — говорила мне мама поступать в нашем селе, еб вашу мать, — он цокает языком. — сейчас бы сидел каким-нибудь экономистом, а не этим вашим айтишником, блин. чанбин на него глаз не поднимает и только под нос бубнит: «сам виноват». и он прав. джисон сам виноват. и не только в том, что на айтишника поступил. он вообще во всем, что в его жизни происходит, виноват сам. все ошибки — родные, глупые; их у джисона вагон и маленькая тележка. и все его неприятности и проблемы постоянно вытекали друг из друга, параллелями бежали навстречу и подталкивали, будто невидимой рукой, на дорогу, которая обязательно позволит влипнуть во что-нибудь. он всегда лезет куда-то, вляпывается в неприятности, которые потом хоть и вспоминает с улыбкой, но осадок все равно остается. на самом деле, когда джисон только собирался поступать в универ, мама его отговаривала, держала за рукава и не пускала в поезд, плакала и смотрела своими оленьими — почти такими же, как у джисона — глазами в надежде, что сын одумается. не одумался. ее воротило долго, она ругалась и джисона пыталась забрать домой, перевести в учебное заведение поближе, чтобы ее сынок всегда был в поле зрения, но это джисона то и отталкивало от родного города (хотя, город — громко сказано. пригород будет правильнее). он бежал от дома, пытался стать самостоятельным, но вот тут-то и началась вся череда неприятностей-ошибок, которые правда были если не нерешаемыми, то глупыми — точно. в голове всплывают кадрами какие-то картинки затуманенного и забытого, потерянного в край. это такое странное чувство, будто окунаешь голову в омут воспоминаний, как в поттериане, которую джисон, между прочим, очень любил. жаль, что в жизни нет магии. было бы проще. спустя пару пачек семечек, несколько бутылок пива и нескончаемой радости от наступившей весны джисон все же возвращается в университет, потому что, как сказал чанбин, феликс и сынмин уже не могут найти себе место в этом огромном здании без них. на входе их, как и всегда, встречает хенджин — заучка из группы финансистов. а еще он — одна из главных джисоновых проблем. уж от кого, а от этого парня джисона тошнило, вместе с тем — рвало на части, при этом — раздражало, при этом — кружило голову, при этом — заставляло влюбляться. да, именно влюбляться. только джисон это все отрицал, отмахивался и обиженно сопел, когда его в это носом тыкали. «мне ему вмазать хочется, аж кулаки чешутся. не особо на любовь похоже». в ушах звенит от гула толпы студентов, что смешивался, словно в миксере, с противным звуком звонка на пару. хотелось просто развернуться и убежать назад в общагу, но раз пришел, то придется учиться. в следующий раз джисон чанбина точно слушать не будет. смежные с финансистами пары — девятый круг ада. сынмин все понять не может, что этим математикам делать с компьютерными гениями, вроде него, все сидел и возмущался джисону на ухо, бухтел, и при этом — свистел соловьем, когда в их сторону на гудящий бубнеж поворачивался староста группы финансистов — ли минхо. — ты посмотри, сони, — восторженно пищит сынмин, как школьница из классических седзе. — он посмотрел в нашу сторону, ты видел? он посмотрел на меня, господи… — ну так может это из-за того, что ты бухтишь сидишь и мешаешь ему этим?, — шикает на друга джисон. если вы думаете, что он на сынмина злился, то нет, вовсе нет. просто он сынмина не понимал, да и восторга особого от этого ли минхо не ощущал. ну что в нем такого? «то ли дело хенджин» как-то проскакивает у него в голове после очередных сынминовых воплей и он отвешивает себе мысленно знатную оплеуху. — не дай боже, фу.

***

в субботу, когда пары сокращают до часа, а настроение на высоте — жизнь прекрасна. джисон тянется в кровати, сопит и все же поднимается, потому что чанбин уже почти собрался, а джисон в одной майке, да пижамных штанах. — если мы из-за тебя опоздаем, то тебе пиздец, помяни мое слово, джисон, — чанбин сверкает глазами, а у джисона сосет под ложечкой. на парах — война с финансистами. это уже привычный ритуал. джисон с линейки, как в начальных классах, кидает в хенджина смятые клочки бумаги. когда все способы обратить на себя внимание иссякают, хан достает ластик и проделывает те же действия, что и с бумагой, да все мимо, никак не может в парня попасть. сынмин, который уже пару дней встречается с минхо, закатывает глаза и цокает языком. — может прекратишь ему докучать?, — он задавал этот вопрос трезво осознавая, что услышит «нет». — ты мог бы уже кучу раз предложить ему сходить куда-нибудь, но все равно продолжаешь закидывать его бумажками, как в начальной школе. — по-моему, так даже в начальной школе уже не делают, — между делом вклинивается минхо, а джисон готов его убить. нашелся тут умник, пф. но хенджина он позвать куда-нибудь все же решил. после пары, когда поток студентов выливающихся из аудитории сошел на нет, он хватает хенджина под локоть и тащит в темный угол. хван успевает только сдавленно охнуть. — кароче, зубрилка, — он осекается. — ой, то есть, хенджин. кароче, я хотел позвать тебя в одно место и, как ты можешь понять, выбора у тебя особо нет, — именно в этот момент джисону захотелось себе врезать. он просто осознавал, какую ерунду сейчас несет, но волнение брало верх, а приятный запах апельсинов и корицы кружил голову. — буду ждать тебя сегодня возле общаги в шесть. со, когда хан ему обо всем рассказывает, лишь качает головой и выплевывает: «это пиздец». чонин и феликс его поддерживают, но молча, чтобы никого не расстроить. сынмин закатывает глаза. он всегда знал, что джисон тормоз. хенджина джисон встречает ровно в шесть около общежития, и удивляется, что тот вообще пришел после того, что он вытворил тогда в коридоре. — ну что, — хван кутается в розовую мягкую худи и ежится. вечером все еще прохладно. — куда пойдем? типично, как и все, в кино, кафе или парки? в джисоне зажигается огонек. он хватает хвана за руку и тянет на себя. — это куда интереснее. и правда, джисон не соврал. он привел хенджина к старым гаражным постройкам, а перед этим они зашли в круглосуточный и по скидке купили несколько бутылок лимонного пива. ну. джисон купил. — и что теперь делать?, — хенджин искрене ничего не понимал. они ведь могли пойти куда угодно. да даже просто во дворе общежития посидеть. зачем нужно было тащиться по пыльной протоптанной дороге на другой конец района, к старым гаражам, которые разрисовали кривыми граффити студенты, да и, скорее всего, школьники, которые были далеко не дизайнерами. джинсон, схватившись за выпирающую с крыши гаража балку, стал аккуратно залезать на крышу, как хвану показалось, самого хлипкого гаража из всех. ему хотелось крикнуть что-то вроде «хэй, осторожнее», но он лишь проглотил волнение, которое противным комком застряло в глотке. джисон, кстати, все же не упал. — видал, какой я крутой?, — он сплевывает куда-то под ноги и прикуривает. — давай ко мне? и хенджин протягивает руку. — ты такой смешной, — хван, забравшись далеко не с первого раза, держится за джисоново плечо, чтобы, не дай бог, не упасть камнем вниз, и улыбается уже не натянуто, а искренне и тепло. — тупой, конечно, но смешной. джисона от его улыбки ломает пополам. холодный ветер не отрезвляет.

***

чанбин, как ни странно, догадался обо всем очень давно. старший зашел в комнату, когда джисон лежал на кровати и листал фотографии. и ладно, если бы это были закаты, рассветы, на крайний случай — морские волны, но нет же, на фото был запечетлен хенджин. улыбающийся хенджин. — ты не знал, что фотографировать людей без их разрешения — подсудное дело? джисон от неожиданности подскакивает на кровати и прячет телефон за спину, как ребенок, что прячет от матери испорченую помаду, которой рисовал на стенах. — да никого я не фотографировал, больно надо. — канючит джисон. — но при этом всем, джисон, твоя галерея — храм фотографий хенджина. младший предательски краснеет, а потом его будто прорывает. ощущение, что он не человек, а какая-то хлипкая плотина. он чанбину выкладывает все: как хенджин вкусно пахнет и приятно смеется; как у него щемит в груди, когда он о хенджине вообще думает; говорит, что он, кажется, влюблен. чанбин выдыхает спокойно и улыбается. просто улыбается и молчит. сказать ему правда нечего, хотя помочь, без сомнений, очень хочется. — может поговоришь с ним? — предлагает старший. — ты рехнулся?, — джисон вновь подскакивает на кровати. чанбин же думает о том, что скоро эта железяка не выдержит и хан будет спать на полу. — я дышать рядом с ним даже нормально не могу. — ты даже не попробовал еще, а уже жалуешься, — старший нервно вздыхает и кутается в свою черную худи еще сильнее. — да блять, я не могу, чанбин!, — джисон хнычет, прячет голову под подушкой, что удивительно, кипельно-белой, будто не в общаге дали. — он буквально ненавидит меня, слышишь? чанбин переворачивается на кровати, которая сопровождает его телодвижения противным скрипом пружин. от этого всплывали ассоциации со старыми клоповниками, чем угодно, но не крутой общагой престижного университета. — на его месте, честно скажу, я бы тебе еще и стрелу забил, джисон, — со говорит так, будто джисону около часа разжевывал просто элементарнейшую тему, но тот не понял и продолжает его терроризировать. под рукой чанбина гитара, и он бы кинул ею в друга, да жаль — подарок отца. — попробуй сделать хоть что-нибудь, что его от тебя не оттолкнет, а, наоборот, заставит быть к тебе ближе. ты кретин, еб твою мать, — друг сожалеюще окидывает джисона взглядом. парень по взгляду чанбина все понимает. точнее, нихрена он не понимает, но делает вид, что да, до него дошло, пришло озарение. он подскакивает с кровати и наспех обувает недавно купленные кроссовки, что стояли у входа в комнату, и накидывает олимпийку. — передай коменде, что сегодня я не отмечаюсь!, — кричит отдаленно за захлопнувшейся дверью комнаты. а чанбин горд собой. он думает, что хенджину не особо повезло, ведь его друг, без капли сомнения, тупой придурок.

***

хенджина от чтения учебника по экономике отрывает громкий стук в окно. причем стучали в окно на балконе. сказать, что он испугался — ничего не сказать. кто мог залезть к его окну на третий этаж? как? для чего вообще? все эти вопросы витали в голове, бились на подкорке отпечатками и скачущим по полу бисером. хван нерешительно встает из-за рабочего стола прихватывая канцелярский нож для точки карандашей, потому что любопытство сильнее — все знают это правило. он отодвигает нежный тюль, который выбирала мама, и открывает балконную дверь, босыми ногами проходит по линолеуму на полу и смотрит в окно. и тогда он понимает, что сейчас истерика накроет его с головой. за окном на козырьке стоит хан джисон и держится за водосточную ржавую трубу, и смотрит ему в глаза, в душу и насквозь, а потом указывает хенджину на то, чтобы он ему окно открыл, потому что паркуру его никто не обучал и оказаться в больнице он не особо хочет. хенджин как-то резко срывается с места и открывает джисону оконную раму, помогает залезть и даже забыл выругаться и спросить, а нахуя, собственно, джисон к нему приперся. он, видимо, вообще все забыл, то ли от шока, то ли от того, как джисон пялится на него и улыбается спрятав руки в карманы спортивной куртки, для хенджина уже привычной. — даже не втащишь?, — интересуется джисон. он все еще помнит то, как хенджин на первом курсе угрожал приложить ему по лицу учебником. — д-да мне нечем даже!, — у хенджина глаза бегают, как у последней истерички. он выглядит, как золотая лань из сказки, которую напугали копьями, схватили за рога и накинули крепкую бечевку за шею. джисону хочется его к себе прижать и не отпускать. — так чего ты пришел? да еще и забрался через окно, мать твою! тебя не учили через дверь входить, нет? хенджин злится, жестикулирует нервно, у него складка меж бровей появляется, а джисону смешно, потому что хван за него беспокоился, он по тону слышит. — чего ты смеешься, придурок?! — брюнет хана толкает в плечо. джисона ведет. — тебе, блять, весело? а мне нет! что мне с тобой теперь делать? а если мама узнает или соседи увидели, что ты через окно залез? но джисон его не слушает, как и всегда. все вопросы парня давно смешались во что-то непонятное в голове, мутировали в гудение или какое-то жужжание майских шмелей с белыми пушистыми брюшками, а на языке только «какой же ты, блять, нереальный». это даже не смешно, смахивает на сумашествие, но джисон готов к такому диагнозу также, как и подарить стоящему перед ним хенджину — в растянутой старой футболке на которой красуются два пятна от соуса и домашних черных спортивных штанах найк — весь гребанный мир. сколько еще нужно им звезд, чтобы понять друг друга, а не биться лбами, уперто спорить? сколько слов нужно друг другу сказать, чтобы друг друга забыть, оставить в покое? никто не знал. он просто утонул в тягучей и такой непонятной ненависти, тепле и звездах, пурпурном блеске лунного света где-то далеко-далеко, где кончается небо, моря и океаны. хван машет перед чужим носом рукой. джисон понимает, что абсолютно все прослушал и надо как-то выкручиваться. — ты знаешь, что похож на алгебру? — бормочет джисон. он уверен, что это прокатит, а если нет, то туши свет, бросай гранату. хуже не будет. хенджин глаза округляет, смотрит на хана, как на конченого идиота, но все равно отрицательно кивает головой. — ты такой же классный, но нихуя непонятный. теперь начинает смеяться хенджин — до слез и коликов, судорог и несдерживаемого истерического «кто тебя этой херне научил». джисон не понимает — облажался или все нормально, но сердце заходится сотней ударов в минуту и ему этого достаточно. отойдя от приступа незаглушимого смеха, хенджин все же спрашивает зачем джисон к нему пришел, на что получает краткое «извиниться». это все, конечно, очень хорошо, но за что именно — джисон не сказал. извиниться можно и за залитые тетрадки, и за ту резинку в волосах, и за разбитое сердце тоже можно. хотя в последнем хенджин сомневается. в этом случае извинений было бы недостаточно, но, как говорится, хоть что-то. — за все, если честно, — джисон начал свой многообещающий, как хенджину казалось, рассказ о раскаянии и терзаниях его души. — хенджин, я вел себя, как мудак, знаю. но, честно, я тетрадки твои случайно соком облил, да и стерку тоже не специально в волосы залепил, вот. — не специально? — ладно, почти не специально, — он неловко трет шею и теребит собачку. позже хенджин узнает, что это — волнение, а пока лишь завороженно скользит взглядом по смущенному лицу, которое оказывается как-то слишком близко. — но такого больше не повторится, правда. младший, будто и не пацан с улицы сейчас — мнется, смущенно облизывает губы и кусает до подступающей красноты, потому что хенджин красивый, драгоценный, даже при том, что заучка и книжный червь; даже при том, что джисон его терпеть не мог. но не из-за того, что хенджин был противным. просто джисон — как всегда говорил чанбин — действительно слепой и глупый. просто джисон в хенджина давно влюблен. — обещаешь?, — хенджин дрожащей рукой поправляет очки, чувствует чужое дыхание на лице и сам дышать прекращает. снова ипугался, хан чувствует. — даю слово пацана, — джисон улыбается. у хенджина звезды перед глазами от того, какие у джисона теплые и мягкие губы. у него вообще от всего джисона звезды перед глазами, но эти какие-то другие, ведь от них кончики пальцев покалывает, мурашки стадами бегут по спине, да еще и щеки предательски краснеют вместе с ушами. можно было бы свернуть все на алкоголь, если бы это была какая-нибудь тинейджерская вечеринка, но они у хенджина на балконе, на который джисон романтично пробрался по трубе, и тут никак не выкрутишься. в этом поцелуе было все, проскакивает у джисона мысль. а ведь и правда. он правда вложил в него все, что имел за свои девятнадцать лет. он вложил все, что дала ему его «золотая юность»: стертые колени и спортивки, граффити, беготню по гаражам; разбитые носы и обрубленные канаты с людьми, которые слово удержаться в этом мире не сдержали; горечь теплого пива и грустные и мокрые от слез мамины глаза, что говорили «сынок, берись за ум»; сбитого в коридоре универа хенджина; улыбки глаз-полумесяцев из-за тупой шутки про препода; хенджина спящего на парте; хенджина с синяком на скуле; хенджина. джисон вложил в этот поцелуй все. он вложил в него себя. хенджин — джисон; его часть и, может быть, четверть. а еще джисонов желудок. а еще джисоново сердце. когда солнце начинает загораться красным заревом джисон сбегает через тот же балкон и через ту же ржавую трубу, которая, как хенджин думал, никого никогда не выдержит. но джисона выдержала и, как хенджин снова думал, слава богу. он джисона провожает взглядом, а когда тот останавливается и к нему поворачивается, то в груди все снова замирает, как в первый раз. превосходное чувство. чувство той самой золотой влюбленности. — хван хенджин, твои дерьмовые черные очки просто восхитительны, как и ты!, — джисон орет сложив ладони у рта, как громкоговоритель, а потом лыбится сладко и нежно. — я люблю тебя! и все же убегает. а хенджин стоит с красными щеками и нервно трет оправу очков, по-тупому улыбаясь. он верит слову пацана.