Часть 1
25 марта 2018 г., 11:31
september, nowadays
«— Я не вижу смысла в своей жизни без тебя, не уходи, умоляю… — Я должен, Сольён, я… — Останься со мной, прошу! Я… Так люблю тебя!» — и в кадре снова виснет тишина. Забавно. Точно то же самое, что чувствует сейчас Юнги. Тишина. Пустота. Да и ситуация до боли знакомая. Только в фильме герои в конце концов останутся вместе, ведь каждый любил другого всё то время, боясь признаться в своих чувствах и быть отвергнутым. Юнги знает. Юнги смотрел много раз. Парень никогда особо не был падок на драмы или фильмы с весьма сильно развитой любовной линией, множеством романтики и душевных терзаний, однако в этот раз сам фильм, скорее, оказался падок на Юнги, не отпуская Мина из цепких объятий трогательной и временами печальной, но с искренним и счастливым концом, истории. Юнги знает каждую минуту этой кинокартины, кажется, наизусть, всегда усмехаясь в моменты, напоминающие ему ситуации из случившейся с ним истории в своей собственной жизни. Только вот в счастливом её конце он, к сожалению, уверен меньше всего, да и ничего поистине смешного здесь, по правде говоря, не находит совершенно.***
Всё началось, на первый взгляд, совершенно обыкновенно и ненавязчиво. Танцевальная студия, в которой преподаёт Юнги, находится в одном из центральных микрорайонов Сеула и пользуется определённой популярностью как раз таки благодаря преподавательскому коллективу, «ставящему на ноги» буквально любого, даже самого, казалось бы, неумелого в области танцев, человека, а тем, кто имеет определённый опыт в этой сфере — дающему возможность продвинуться выше на своём пути к какой-либо цели, ещё больше улучшив имеющиеся навыки и повысив уровень мастерства. Множество людей приходят с совершенно разными просьбами и берут как разовые занятия с определённой целью, так и курсы тренировок, рассчитанные порой на весьма долгое время. Юнги видел много людей — гибких, пластичных, чувствовавших музыку и ритм; неловких и поначалу зажатых, стеснявшихся воспроизводить разные движения и полностью отдаваться процессу, однако в конце концов раскрепощавшихся под умелым «руководством» тренеров, одним из которых Юнги и является. Парень вовсе не считает себя самым талантливым на планете и кем-то, кто способен серьёзным образом повлиять на жизнь тех, с кем он занимается, однако учит всему, что умеет сам и всему, чему считает нужным, абсолютно искренне и от души, ведь точно знает, что танцы — определённо одна из тех самых областей в искусстве, где человек способен выразить себя и всё, что на душе, настолько ярко и открыто, насколько это возможно. Таким образом прошло несколько лет с тех пор, как Юнги устроился в студию и возымел здесь неплохой успех, завёл множество знакомств благодаря постоянному общению с большим количеством людей, продолжал учить искусству танца людей, с которыми тренировался, и в общем стал получать удовольствие от своих рабочих дней, по выходным иногда встречаясь с Хосоком, всегда с удовольствием составляющим Юнги компанию в посещении разных выставок, театров и кино. Юнги любит искусство и шутил иногда раньше, что надеется, что у них это взаимно. А полгода назад к Юнги в студию просто пришёл он. И лучше бы взаимно было всё, чёрт возьми, именно с ним.flashback to April
Было лёгкое, свежее и вдохновляющее начало Апреля; было тепло, было по-весеннему солнечно и комфортно, было спокойно. Юнги в то утро приехал в студию в приподнятом настроении, ощущая желание работать, даря по частичкам вдохновение также всем, кто в этом нуждался, «зажигая» те чарующие его искорки абсолютно в каждом человеке. Расписание было составлено, несколько человек, с которыми Юнги тренировался самыми первыми в тот день, уехали по прошествии нескольких часов, хорошо поработав и оставив в душе парня то самое окрыляющее чувство, которое обычно греет душу людям, занимающимся любимым делом. А Чимин тогда просто пришёл в первый раз в студию вместе со своей девушкой, чтобы поставить какой-то особенный свадебный танец к прекрасному торжеству, планируемому через семь месяцев. Больше половины года. Юнги ещё тогда задумался над очевидной значимостью этого события для пары, ведь то, что готовиться они начинали так задолго, говорило, пожалуй, о многом. Юнги, потихоньку прикидывая все возможные варианты и образ танца в целом, учитывая всё то, что успел узнать из разговоров с будущими молодожёнами и все их пожелания на этот счёт, думал, выбирал интересные сочетания движений и элементов, старался сцепить всё воедино и угодить двум творческим людям, пришедшим со своей просьбой именно к нему, ведь свадьба, считал Юнги, — одно из самых серьёзных и важных событий в жизни двух молодых влюблённых. …И всё так же оказался прав спустя несколько этих месяцев. Только важность и значимость самого события имела теперь для Юнги совершенно другой окрас. Соён была лёгкой на подъём и лучезарной девушкой, каждый раз с особым энтузиазмом подходившей к вопросу и старательно исполнявшей всё то, что советовал Юнги в процессе тренировок, проходивших по договорённости пару раз в неделю. Чимин же был в меру сдержанным, спокойным и рассудительным, однако всегда совершенно искренним в своих эмоциях и во время танца превращавшимся в человека совершенно другого — раскрепощённого, отзывчивого для музыки, казалось, по-максимуму, даже страстного и свободного. Такого, который сам жил каждой секундой этого танца. Такого, каких любил Юнги во время танца. Как выяснится позже, Чимин когда-то занимался танцами даже профессионально, но оставил своё дело в прошлом из-за разных на то причин, сохранив, однако, искреннюю любовь к динамике в крови, несмотря ни на что. Соён рассказывала, что привела любимого в эту студию вообще-то именно она, но Чимин против, конечно, ничего не имел, даже наоборот с радостью поддержав идею со специальным свадебным танцем.***
Юнги хлопает крышкой ноутбука с только что досмотренным фильмом, делает последний глоток обжигающе горячего кофе, выпитого, очевидно, слишком быстро, поднимается с кровати и подходит к раскрытому окну. Самые последние лучи заходящего вечернего солнца искоса освещают часть лица Юнги и заставляют невольно жмуриться, касаясь лёгким теплом щеки парня, в то время как наступающая прохлада потихоньку пробирается в квартиру, заставляя кожу чуть покрываться мурашками. Слишком контрастные ощущения. Лёгкий вариант удовольствия и эйфории вперемешку с чем-то разрушающим и одновременно отталкивающе-холодным, хотя Юнги уже не удивляется совершенно ничему. Со всем, касающемся его, ассоциируется всё. Иронично. "Сольён." Даже имя этой девушки из фильма напоминает брюнету о второй половинке Чимина, с которой тот собирается связать всю свою будущую жизнь и себя узами брака. Его Чимин. Его самый любимый и до-потери-пульса-нужный-ему Чимин собирается связать с Соён всю его будущую жизнь, которая стала Юнги дороже собственной. Осознание одного этого факта с каждым днём всё больше давит на парня — кажется, ещё буквально чуть-чуть, и эта самая пустота разъест всего его целиком и окончательно, не оставляя и жалкой молекулы, которая хоть каплю бы напоминала о некогда жившем Мин Юнги, так глупо и по-детски наивно оказавшемся в той самой безвыходной ситуации, в которую хоть раз молился не попасть, наверное, каждый человек на земле. Юнги любит Чимина. Юнги любит Чимина каждой клеткой своего существа, всей душой и так, как, наверное, может любить вселенную только её Создатель. Для Юнги Чимин и есть вселенная. Но не для одного Юнги.***
— Здесь лучше вправо, потом влево, а не наоборот, так логичнее. Хён? Чимин, как назло, всё искреннее, раскрепощённее и всё больше входит во вкус; приходит в студию, чтобы практиковаться и «нарабатывать всё упущенное» даже тогда, когда специальных тренировок и репетиций они не назначают, а Юнги, на самом деле, уже давно сбился со счёта, в который раз теряется, когда наблюдает за танцующим свою часть танца и не только, Чимином. Пак просто приходит и пропадает, кажется, в битах любимых треков, купается в музыке и движениях, рассекая пространство чёткими или плавными движениями, словно рассыпая искры свежести и вдохновения, которых так не хватает Юнги, когда он не рядом с донсеном, вокруг пластичного и подтянутого тела. Чувства, переходящие в разряд чего-то отрицательно и разрушающе влияющего на человека. Такой невероятный Чимин. Такой бессильный во всей этой ситуации Юнги. У Чимина с Юнги прекрасные тёплые дружеские отношения. Чимин всё больше делится с Юнги происходящим в их жизни, в их с Соён жизни, рассказывает даже о самых, казалось бы, обычных и незначительных вещах из повседневности, о которых не то что было бы интересно знать любому другому человеку, но уж точно не Юнги, которого младший просит также рассказывать о чём-то, касающемся его прошлого и вообще. «Почему ты так интересуешься?» — спокойно спрашивает один раз Юнги. «Просто хён… Интересный. И хороший очень» — так просто и отвечает Чимин. Просто. Через месяц у Чимина день рождения, и об этом Юнги, конечно, знает тоже, как и знает совершенно точно, что подарил бы младшему самый хороший подарок, лучше подарков других друзей Чимина и даже лучше подарка Тэхёна, того неугомонного парня, который один раз ждал Чимина и его будущую жену в зале, пока молодые дорабатывали определённый элемент перед зеркалом вместе с Юнги. Только лучше подарка Соён он сделать, конечно, не сумеет, ведь подарки от любимых всегда самые лучшие. Любимые — самые лучшие. Юнги порой кажется, что он готов сам полюбить Соён как можно сильнее, если та действительно делает Чимина счастливым человеком. Если Чимин видит в ней ту самую, такую же, какого видит Юнги в Чимине. — Тогда попробуй накрыть её кулак своей ладонью после этого элемента. Так, — и Юнги, стоявший до этого позади младшего и придерживавший того за плечо, положив свою руку на чиминову, двигается вперёд вместе с парнем, легко перемещая затем обе их ладони на вытянутый кулачок девушки, заинтересованно за всем наблюдавшей и ждавшей конечного решения «своих танцоров», как она успела их прозвать, касательно конкретно этого движения. Секунда на то, чтобы всё обдумать. Тёплая рука Чимина под своей собственной и пахнущая чем-то свежим и лёгким шея младшего рядом с самыми губами, несколько сантиметров вкупе буквально с парой секунд — и коснёшься. А Юнги тяжело и сдержанно выдыхает, соблюдает дистанцию и снова улыбается стоящей напротив Соён. Юнги справится. Никогда не привыкнет, но уже справлялся до этого… И сейчас справится. А когда-нибудь, возможно, узнает и о том, что сердце Чимина только что пропустило два тяжёлых удара от ощущения горячего дыхания старшего на своей шее. И Чимин тоже никогда не привыкнет. Но Чимин на самом деле чувствует всё.***
Юнги долго приглядывался. Долго наблюдал со стороны и много искал самый истинный смысл слов младшего всякий раз, когда между ним и Паком заходила какая-то неординарная и не только тема для разговора, касающаяся на самом деле всего, что могло волновать или заставлять задумываться о чём-то одного из парней. Чимин становился похожим на открытую книгу, самую интересную и захватывающую, написанную самым красивым и изящным для Юнги языком, но только после того, как блондин в самом деле наконец расслаблялся в компании старшего и чувствовал, что может позволить себе рассказать хёну то, о чём хотелось, а бывало такое чаще всего уже именно после окончания тренировок. Соён, бывало, слушала парней, воткнув один наушник в правое ухо, сидя у окна, иногда опустив голову на плечо любимого и, совершенно очевидно, получая настоящее удовольствие от всей вечерней уютной и расслабляющей атмосферы, родного человека и хорошего друга, коим теперь она считала Юнги, рядом. Так проходили долгие дни, недели и пара месяцев, пока Юнги не начал осознавать, что смотрит на Чимина всё с большей толикой заботы и восхищения, и желанием остаться лишь с ним одним после тренировки, разделив тепло зелёного чая и вид на Сеул в горящих огнях заходящего дня только на двоих. Старшему хватило всего, наверное, пары раз, когда Соён пропустила тренировки по важным причинам, чтобы захотеть и меньше видеть девушку, так искренне желавшую проводить почти всё свободное время в студии, репетируя нужные кусочки танца и общаясь с парнями, нашедшими общий язык между собой довольно-таки быстро. А потом всё стало совсем плохо. У Соён появились новые курсы чего-то из области моделинга и мейк-апа, которые девушка стала посещать на постоянной основе гораздо чаще (оказавшиеся вдруг немного увлекательнее репетиций танца), также всё реже и меньше оставаясь в студии, чтобы лишний раз прогнать выученное или отработать какое-либо движение по наставлениям Юнги и Чимина ещё лучше. Соён Юнги действительно стал видеть реже. Только вот трепет, волнение и учащающийся стук сердца явно не были лучшими друзьями парня с тех пор, как вместо парного посещения Чимин стал приходить к Юнги абсолютно один. Даже без Тэхёна или Чонгука, и с последним из которых донсен Юнги успел мимолётно их познакомить. Чимин стал часто приходить один, иногда всё больше становясь задумчивым и серьёзным поначалу, но смягчаясь и, как обычно, теплея и расслабляясь к вечеру. И Юнги, одновременно ненавидя себя за свою слабость, пропадал в младшем всё больше и больше, впитывая каждую деталь его поведения, характера и самые прекрасные на свете улыбки к себе под кожу, напитываясь всем этим, словно, кажется, солнечным светом. Чимин как солнце. Вышедшее и светящее лишь для Юнги и конкретно в его жизни солнце. Единственный, кому Юнги готов бы был отдать всего себя искренне, полностью и всецело. И Юнги не осознал это как-то внезапно, не упал в обморок посреди улицы и не проснулся ночью в холодном поту, резко понимая, что, мол, всё, "конец". Юнги просто в один прекрасный (и он в самом деле был, наверное, именно прекрасным) момент посмотрел в те самые шоколадно-тёплые глаза Чимина и будто услышал именно то опасное и горячее слово у себя в голове, вдруг разлетевшееся миллионами таких же нежных, одновременно тяжёлых и самых искренних — «Люблю». И любил уже, вообще-то, миллион как лет назад. А уже в следующие мгновения, дни, недели, вместе с этим счастьем и вдохновением, в один момент накрывшими Юнги с головой, постепенно начало приходить и даже не думало отпускать осознание всего того, что Мин натворил. У Чимина, совсем недавно просто самого милого, доброго и очаровательного, но только ещё донсена, на свете, свадьба через несколько месяцев. И у Чимина есть такая же самая милая, добрая и очаровательная Соён, искренне любящая парня в ответ. Взаимность. Лишь одно слово, однако несущее в себе, фактически, всю суть проблемы для Юнги. Юнги верил, что даже самые сложные ситуации и обстоятельства можно разрешить вдвоём, как бы что ни складывалось, если вы вместе, и если тот, кого любишь ты — в самом деле любит тебя. Юнги один. И Юнги уж точно не станет делать чего-то, что может хоть как-то разрушить будущую счастливую жизнь его любимого человека. Того самого милого, доброго и очаровательного. В конце концов, «быть счастливым — это знать, что счастлив тот, кого любишь ты», говорили многие. И Юнги искренне старался думать и существовать именно в таком ключе уже несколько месяцев кряду, только всё чаще, когда парень всё же видел радостно обнимающую и целующую Чимина Соён, встречавшую своего возлюбленного после относительно долгой разлуки в течение дня, в душе всё крушилось, ломалось и падало вниз, в самую глубину сознания, казалось, снова и снова как впервые. А ведь должно было быть совсем наоборот? «Не должно было быть вообще» — каждый раз отдаётся эхом где-то в подсознании парня. Только назад пути уже явно нет, и уж вот это Юнги знает, к сожалению, на все сто двадцать процентов.***
— Хён! Розовая рубашка? Тебе идёт, знаешь, — как всегда лучезарно улыбаясь, кажется, самой яркой улыбкой из всего своего «рациона», оповещает Юнги Чимин, одновременно заходя в тренировочный зал и аккуратно захлопывая деревянную дверь. Да, розовая и да, Юнги и не особо задумывался, почему, собственно говоря, именно она, когда надевал её по приходу в студию с утра, однако если это послужило поводом для заряжающей самым греющим теплом улыбки младшего — Юнги уверен, что сделал всё правильно. — Спасибо. Подумал, что мне не хватает, не знаю, весны? — хмыкает в ответ Мин и с усмешкой приветствует донсена лёгкими объятиями почти без прикосновений. Это уже стало чем-то вроде традиции между ними — объятия, но именно лёгкие. Сегодня, когда Соён снова не могла прийти вместе с возлюбленным в студию, парни планировали выучить пару новых связок из любимых хорео к разным любимым трекам и вспомнить старые и любимые ими обоими, дабы как-то разнообразить весь процесс тренировок и, выражаясь языком старшего, «не засиживаться на уже достигнутом». Чимин, как и всегда, по большому счёту, оказывается полон вдохновения, а огонь в его шоколадных глазах Юнги может не то, что видеть — может, кажется, чувствовать, и чувствовать этот жар ещё заранее и за несколько метров. Снова чёткость и беспрекословная точность любого движения, снова страсть и полная самоотдача, такая, что Юнги восхищается донсеном всё больше и больше, хотя, казалось, уже некуда. Танцует рядом, деля с младшим пожар чувств и эмоций напополам, переживая заново, снова, как в первый раз, всё то же, что уже даже не называет сам для себя каким-то определённым словом или словосочетанием. Танцует и чувствует такую эйфорию вперемешку с заканчивающимся в лёгких кислородом, а к концу трека на последних секундах начинает задыхаться так, что раскрасневшийся от всего этого действа Чимин с волнением кидает взгляд на старшего, подходя к проигрывателю и выключая до этого игравшую в режиме нон-стоп музыку, так же тяжело дыша и смотря на Юнги теперь вот так, совершенно крышесносно и абсолютно опасно и запрещённо. Юнги, делая несколько глотков обжигающе-холодной воды, стоявшей где-то у одной из стен зала, проходит на его середину и, наконец, просто садится-скорее-падает на пол, ощущая, кажется, кожей всё тот же самый не меняющийся запретный взгляд младшего. Точно запретный плод. Не меньше. А затем сам поднимает глаза, смотрит на блондина и: — Чимини… — Юнги-хён. И Юнги будто прошивает зарядом пуль от такого тяжёлого и сосредоточенного голоса младшего вкупе с этим его взглядом. — Ты самый невероятный человек, которого я только знаю, — быстро произносит на выдохе. А Юнги в следующие же секунды покрывается мурашками, и губы сами, кажется, растягиваются в совершенно неконтролируемой эйфорической улыбке. Прикусывает губу и немного смущается, опуская на мгновение взгляд в пол, пока в душе, на самом деле, всё больше разгорается то самое пламя, медленно, но абсолютно верно и усердно сжигающее Юнги изнутри, и одновременно с этим принося самое большое количество вдохновения, нежности, страсти и всего, что только может, наверное, испытывать человек, будучи влюблённым. Просто удивительно, сколько всего Чимин вызывает в нём. Чимин удивительный. И любимый до невозможного. В зале ненадолго повисает смущающая и неловкая тишина, так, что слышно лишь играющий с осенней прохладой ветер за панорамными окнами и, наверное, своё собственное колотящееся в ненормальном темпе сердце. Чимин, включив какой-то умиротворяющий трек спустя некоторое время поисков в плей-листе Юнги на ноутбуке, тихо и спокойно подходит к старшему и садится рядом, кидая быстрый взгляд сначала на Мина, а потом на бутылку, всё еще стоящую рядом с ними. — Можно? — вдруг спрашивает он Юнги, отчего тот, удивляясь милой странности такого вопроса с само собой разумеющимся положительным ответом, утвердительно мягко кивает, вновь смотрит на всё ещё краснеющего Чимина и сходит, чёрт возьми, с ума от этих цвета светлой, расцветшей розы, щёк меньше чем в полуметре от него самого. Юнги, на самом деле, не представляет, с чего бы донсену сейчас так волноваться, краснеть и смущаться, и списывает всё на ещё совсем недавно оконченную танцевальную практику. — Тебе можно всё, Чимини, — Выдыхает в конце концов Юнги и легко, стараясь, по-дружески проведя рукой по спине парня, встаёт и подходит к окну, любуясь, как обычно, самым красивым ночным городом для него на свете — родными улицами, дорогами и домами Сеула, чарующими в такие моменты ещё больше обычного. Чимину в самом деле можно всё. Только сердце Юнги украсть вот так спокойно и беспрепятственно — вообще-то, как оказалось, дорогого стоит. — Хён… Ты ведь придёшь… На свадьбу, придёшь? — вдруг неожиданно спрашивает Чимин слегка осипшим голосом и поднимает полный неуверенности взгляд на парня. И Юнги правда не знает, что сказать Чимину прямо сейчас, ошарашенный слишком резким вопросом младшего, будто выстрелом в спину. Юнги думал очень много. Особенно много за последние месяцы, в связи со всеми такими же слишком неожиданными переменами в его жизни. Только вот о свадьбе, свадьбе всё ещё пока что его Чимина, хоть негласно, Юнги думать боялся до сих пор. Что ему остаётся? Юнги дал себе слово не разрушать счастье любимого человека, ведь своё счастье он***
Проходят ещё несколько недель, безжалостно приближая два самых значимых для Юнги дня — день рождения Чимина и его с Соён день свадьбы спустя ещё некоторое время. Для парня все последние дни тянутся будто сквозь туман, прохладным дымом обволакивая остатки сознания и осознания того, что кардинально ничего не изменится уже в любом случае. Юнги ведь решил не вмешиваться в будущую счастливую жизнь любимого человека с его будущей женой. Решил. А чёртова надежда на что-то, о чём самому Юнги даже допускать хоть возможность подумать — опасно, крупицами в глубине души парня по всем уголкам. С волос Чимина краска оттенка весеннего рассвета почти смылась, вновь возвращая блондинистые локоны парня в их изначальный вид, будто напоминая Юнги о том, что всё будет так, как и было раньше, и в жизни Чимина он, вероятнее всего, останется лишь воспоминанием из тех «времён подготовки к свадьбе», и Юнги очень хочется, чтобы хотя бы воспоминанием как можно более тёплым и вдохновляющим, наполненным свежестью танца и музыки, чёткостью и плавностью движений, а самым, пожалуй, главным — лёгкостью. Юнги просто будет чуть легче просыпаться по утрам, зная, что его Чимин в эти минуты ощущает комфорт и спокойствие. Что с хёном у него ассоциируется только хорошее. Что ж, Юнги справится со всем этим снова..?october, 13th
— Я задержусь на курсах, Чимини, вы в студии, наверное, не ждите, — девушка поправляет волосы у зеркала, закидывает легко рюкзак на худое плечо и, чмокнув Чимина куда-то в районе носа, не дождавшись ответа парня, выбегает из квартиры, хлопая дверью. Чимин не понимает Соён в последнее время вообще. Ни капли. Зато понимает, что это небрежно брошенное «наверное» было совершенно лишним, ведь девушка не приедет на тренировку в любом случае так же запросто, как упорхнула из апартаментов считанные секунды назад. Чимин не любит, когда так целуют в нос. Чимина всё больше раздражает это «Чимини» из уст, казалось бы, любимой девушки. Чимин будто встал снова «не с той ноги» который день подряд, а сегодня ещё и в собственный день рождения, что, конечно, не осталось незамеченным Соён с утра пораньше. Девушка дарит классный свитшот с огромным чёрным улыбающимся котом, будто только из «страны чудес» вылезшим, и билет на выставку известного художника, экспозиция которого открывается буквально на днях, однако уже успела создать среди горожан такой ажиотаж, что билеты были фактически полностью раскуплены почти сразу после оглашения новости об её открытии. Такой же билет, конечно, покоится и в кошельке Соён до нужного момента. Составить компанию. Чимину приятно, безусловно. Чимин благодарит Соён за поздравление и эти слова стали почти, кажется, единственным, что успел сказать блондин девушке за это утро. Чимин, честно, теряется и испытывает волнение и будто веяниями прохладного осеннего ветра слабую панику относительно всего происходящего на данный момент. Это «Чимини» от него звучит теплее и нежнее в миллионы раз, и Чимину порой хочется кричать от ощущения нарастающего и укрепляющегося чего-то, по сути, неправильного, не того, всё больше накрывавшего его в последнее время. Чимин ведь не дурак. Чимин понимает и чувствует всё. Чувствует, как атмосфера там становится совершенно особенной и только для них двоих, наполненной и заряженным волнением и искренностью кислородом, и до боли прекрасными взаимопониманием и честностью друг перед другом. Чимин был тем, кем является на самом деле, только там. В студии, вместе с Юнги. И осознание этого факта, честно говоря, просто медленно убивает. В студии хочется быть постоянно. Хочется постоянного контакта с Юнги, неважно, по какому поводу и на какую тему. Хён вообще-то правда самый лучший из всех, кого только успел встретить младший за всю свою относительно долгую жизнь. «Я в самом деле женюсь через две недели» — проносится в голове парня слишком резко и внезапно, будто холодное лезвие ножа, опасно скользящее по шее, и Чимину вдруг становится страшно в действительности. Ответственность, лежащая на нём за себя самого и жизнь невесты в дальнейшем словно издевательски шепчет что-то сладкое и убивающее о необратимости всего уже содеянного и загаданного на ближайшие дни, недели и месяцы. Слишком «вдруг» и в то же время так просто и… очевидно. Должно ли быть всё именно так? Чимин, допивая свежесваренный кофе и смотря куда-то, кажется, в небытие, словно прожигая взглядом необъятную дыру в столе с чистой новой скатертью, вдруг ощущает лёгкую вибрацию смартфона в кармане, и тянется, чтобы проверить уведомления, а в следующее мгновенье сердце парня пропускает пару тяжёлых ударов от взгляда на экран блокировки, где высвечивается имя человека, приславшего смс. «С Днём Рождения, Чимини.» …и следующее, пришедшее прямо за первым: «Будь счастлив. Приезжай в студию…» Приезжай. Юнги хочет видеть только Чимина. Одного Чимина, так как о Соён хён не написал ни слова. И Чимин хочет бросить всё, оставить на столе немытую кружку с остатками всё так же и недопитого кофе, сорваться с места и поехать в студию к Юнги просто так, не думая ни о чём, одновременно с этим разрываясь на части от волнения и осознания того, что вообще-то и не знает, зачем именно поедет. Хён хочет сказать о чём-то? Хочет поздравить лично? Подарить что-то? Чимин тоже хочет увидеть Юнги. Хочет видеть всегда. …Вот только шанс того, что абсолютно всё разрушится, выйди сейчас младший за порог квартиры, равен, кажется, девяносто девяти процентам из ста. Чимин не хочет и боится совершать ошибку. (Юнги — тем более.) Чимин смотрит на экран телефона ещё с половину минуты и, колеблясь, Принимает решение. А затем дрожащими пальцами набирает давно знакомый и выученный номер, тяжело выдыхая, когда буквально через несколько секунд после начала гудков трубку снимают, а вместо них звучит тот самый низкий, спокойный и мягкий голос. Тот самый, что лучше любой музыкальной композиции, под которую когда-либо только танцевал Чимин. «Хён, я… Не смогу приехать. Вообще больше. Не смогу» — стук сердца отдаётся в голове чересчур громким шумом вкупе с холодом, окатывающим по спине. «Прости. Прости… Юнги-хён.» И Юнги теряет не только контакт с Чимином после того звонка в двенадцать дня тринадцатого октября. Юнги теряет связь с окружающим миром, со своим сознанием и самим собой. Со всем тем, чем жил на протяжении всего последнего времени. Один телефонный звонок, а душа разрушена полностью в руины без возможности восполнения всего утраченного.***
Дожди плавно тянутся беспросветной стеной, накрыв город в какой-то момент серо-дымчатым холодным маревом, не желая допускать едва ли мнимую возможность людям вновь увидеть хоть луч солнца и ощутить какое-либо его действие на себе в последние разы перед медленно, но верно приближающимся окончанием осени. На улицах парит, земля отдаёт последние капли впитанных за все летние и первые осенние месяцы жизни и тепла, делясь ими с горожанами всецело, щедро и будто заботясь о состоянии жителей. Отдавая всё, что есть. Всю свою любовь людям. Но согреть душу Юнги сейчас мог бы, как и всегда мог, лишь один человек, исчезнувший из мира парня так же резко и тихо одновременно с этим, не оставив и шанса хотя бы увидеть себя в один из тех последних дней. Хоть Юнги и не уверен, что от этого бы не стало лишь хуже. Юнги уверен, что две недели отсутствия самого любимого и дорогого в его жизни ощущаются как чёртов конец всего ровным счётом. Хосок зовёт в бары, зовёт прогуляться и развеяться, так как вкратце был осведомлён обо всём случившемся в последнее время, и искренне хочет помочь хёну выбраться из затянувшей пропасти проблем и накатывающего отчаяния, но и он до конца не может восполнить разъедающую пустоту внутри парня. Мин бы никогда не подумал, что можно так скучать по кому-то. Что может так не хватать кого-то. Что может быть так пусто. Без кого-то. Юнги не знает о жизни Чимина за всё прошедшее время ровным счётом ничего, и это сводит с ума. В жизни Чимина всё не меньше идёт под откос совершенно явно и ожидаемо больше, чем когда-либо. Чимин ругается с***
Понедельник и ровно два дня до всё ещё запланированной, вообще-то, свадьбы. Чимин снова не спал всю ночь, мониторя новости время от времени, думал, обдумывал, передумывал и снова думал. Открытое сообщение в диалогах смартфона всё ещё гласит то самое «приезжай в студию…», от которого Чимин тогда всё же отказался, сочтя свой желаемый в глубине души выбор неправильным. Способным разрушить весь уклад собственной и не только жизней. Отказался, думая, что сделает лучше. Только вот благими намерениями стелется дорога в ад, и последние недели, дни и часы в особенности ощущаются как какой-то ад в самом деле. Юнги перестаёт приезжать в студию каждый день, из-за чего из его графика даже снимаются несколько человек, явно не обрадовавшихся такой перемене в преподавателе и его отношении к делу. Хоть и не то чтобы Юнги поменялся. Просто смысл заниматься танцами и тренироваться без Чимина вдруг потускнел и растворяться начал буквально по дням и крупицам. Чимина не было больше рядом, но Чимин всё так же был внутри Юнги, в душе Юнги, парень был пропитан Чимином насквозь и Мин, по правде говоря, боялся, что, кажется, навсегда. Самое же страшное для парня заключалось в том, что Юнги на самом деле до сих пор не понимал, что конкретно случилось у младшего. Понимал, что что-то случилось, что-то серьёзное и внезапное, только вот что именно — узнать не удалось и не удавалось, и это было, вообще-то, убивающе. Юнги привык знать, как дела у любимого донсена, как дела у просто любимого, да и девушки его в том числе. Сейчас же Юнги словно выпал из реальности, не знал ничего и боялся окончательно потерять самого светлого и дорогого парня в его жизни навсегда. Чимин не отвечал на звонки и смс, а в социальных сетях был заблокирован. Адресов и контактов друзей парня у Мина не было. Юнги выходит из студии в пять вечера и значительно раньше запланированного. Закинув в рюкзак всё необходимое и натянув шапку на угольно-чёрные волосы, выходит из здания, ощущая резкое прикосновение слишком холодного позднего осеннего ветра к тёплой коже. «Почти месяц до зимы» — окликается в мыслях Мина, когда одна из капель дождя, превратившись в невесомую маленькую снежинку, вдруг холодит тыльную сторону ладони парня. «Несколько часов до закрытия, если он ещё там… Я должен, должен, чёрт возьми, успеть» — не перестаёт вертеться в голове Пака и будто в кончиках дрожащих пальцев, которыми младший, волнуясь несметно, пытается застегнуть на пуговицы пальто и плотнее кутается в тёплый шарф.***
Последние несколько метров, сантиметров, шагов до заветного здания, рыжий свет фонарей, падающий на холодный асфальт, потихоньку укрываемый быстро тающим эфемерным первым снегом за всё это время. Милая девушка за информационным столиком даже не успевает толком поприветствовать влетевшего в холл Чимина, лишь одарив парня взволнованным и недоумённым взглядом, ведь таким быстрым донсена Юнги она ещё, пожалуй, не видела. Стук сердца снова заглушает, кажется, все звуки окружающего Чимина пространства, а в поле зрения появляются словно телевизионные шумы от чересчур резких движений, мешающие адекватно воспринимать видимое. Последний лестничный пролёт. Цифра «5», обозначающая до боли знакомый и значимый этаж. Пальто жарит и душит неимоверно, Пак успевает лишь рывком расстегнуть верхнюю пуговицу у горла и неполно вздохнуть один раз прежде, чем столкнуться взором с обычно тёплого оттенка тёмной, но именно сейчас спокойно холодной закрытой всё той же деревянной дверью нужного тренировочного зала. Кровь приливает к вискам, а щёки рдеют так, как никогда даже во времена самых быстрых кроссов, которые только приходилось бежать Чимину. Лёгкая дрожь прошибает по спине и ладони потеют от волнения, будто Чимин — оплошавший ребёнок, идущий извиняться перед кем-то близким за то, что насолил или же что-то в очередной раз испортил. Что ж, и в этот раз доля всего перечисленного есть точно, и парень чувствует это, в самом деле, как никогда, кажется, прежде. Дорогой образ вдруг возникает в сознании Чимина, а в ушах снова звучит самый потрясающий бархатный тягучий голос, которые парень готовится и так боится увидеть и услышать буквально через несколько мгновений. Чимин, выдохнув последний раз, протягивает ладонь и нажимает на рукоятку двери. И лишь сопротивление этой самой привычной взгляду двери — единственное, что чувствует вдруг Чимин, ощущая одновременно с этим холодный металл ручки, крадущий остатки тепла его***
Юнги, по правде говоря, порой не хочет возвращаться больше в студию совсем. Не хочет встречаться взглядом с бледным отражением в зеркале, вдруг нарочито гудящей светящей с потолка лампой, с истёртым от многочисленных тренировок паркетом зала. Не хочет без него тем более. Однако бросить всех тех, с кем занимается Юнги — было бы самым последним, на что решился бы парень, потому что люди и танцы, советы, обучение, тренировки, музыка — именно то, что не давало Мину окончательно впасть в какое-либо депрессивное и отрешённое от всего мира состояние. Говорят, в такие моменты нельзя прекращать заниматься любимым или просто нужным делом, чтобы легче перенести поставленные на твоём пути жизнью испытания. Юнги каждый раз соглашается со всеми подобными мыслями, и с каждым разом уходит из студии всё раньше. Чтобы не оставаться одному в слишком просторном зале. Чтобы не вспоминать. Юнги заходит в кафе попути от студии, чтобы элементарно утолить голод после какого-никакого, но рабочего дня. Холодильник дома почти пуст, а желания и сил готовить что-либо сейчас особо и нет. Парень решает провести вечер в уютном тихом местечке с обычно вкусной едой. Расположившись на маленьком диване у одного из окон кафе, Юнги дожидается подошедшую официантку, принёсшую меню, и, открыв его, начинает листать знакомый буклет с блюдами. Бэкграундом для всего происходящего служит ненавязчивая и вроде бы даже дающая возможность немного расслабиться музыка вкупе с приглушённым тёплым светом маленьких ламп, прикреплённых к стенам. По прошествии нескольких минут рука на автомате тянется к карману, чтобы выудить оттуда привычно ложащийся в ладонь смартфон и банковскую карту, но именно в это мгновение почему-то нащупывает лишь слегка холодящий металл запасных ключей от зала и наполовину пустую упаковку мятной жвачки. Юнги, слегка хмурясь и окончательно отвлёкшись от меню, ищет нужные вещи в кармане с другой стороны и, не найдя ни телефон, ни карту и там, начинает волноваться, потому что ни сумки, ни рюкзака, где могло бы находиться необходимое, сегодня с собой Мин не брал. В памяти вдруг появляется вид стола с колонками и компьютером в зале, где весь день, по сути, и пролежали необходимые Юнги предметы, после чего парень, немного успокоившись, однако, к своему разочарованию осознав, что именно это значит, устало вздыхает и под недоумённый взгляд официантки, чуть более пяти минут назад принёсшей меню, нехотя встаёт из-за уютного столика, надевает обратно куртку и выходит из кафе, обдумывая тот факт, что не потерял бы многое, даже если бы и не стал возвращаться ради предмета связи и денег обратно в студию. Все, кто мог разыскивать его в последние часы — кто-то из клиентов, нуждавшихся в уточнении какого-либо времени очередной запланированной тренировки или же Хосок, наверняка решивший навестить Юнги этим вечером или завтра, к примеру, днём, как оно и, бывает, случается. Хотя Мин почему-то всё равно был уверен в том, что при разблокировке смартфона не увидит на экране и пары пропущенных звонков или сообщений. Мало кто поистине захотел бы вдруг пообщаться с бесцветным и безжизненным Юнги в последнее время.***
Мокрый снег, словно золото подсвечиваемый лучами жёлтых фонарей и летящий навстречу прохожим и одновременно в макушку парня, покрывает и медленно пропитывает ткань куртки прохладной влагой, так, что Юнги потихоньку начинает чувствовать дискомфорт в области шеи и лёгкий холод, пробирающийся под одежду. Впрочем, это не имеет особого значения, когда твоё состояние чисто физически не особо отличается от того, что в душе. Рана, оставленная после всех событий, связанных с Чимином, на самом деле кровоточит и затягиваться, к сожалению парня, не собирается совершенно. Юнги хотел бы злиться, сердиться или испытывать чувства, хотя бы отдалённо напоминающие что-то подобное, однако винить во всём пока он может лишь себя самого. Сам ведь был так искренен с младшим. Сам каждый раз искал возможность увидеться с ним вновь и с ещё большим удовольствием соглашался, если нечто похожее вдруг предлагал именно Чимин. Сам раскрыл перед Паком всю свою душу, впитывая каждый луч такой же искренности и добра, исходивших от младшего в ответ. Сам влюблён. И на «выкинуть всё из головы», «забыть», «отвлечься» даже, кажется, не надеется. Пройдя нужный бульвар и свернув к зданию студии, обойдя преграду, Юнги поднимается по мокрым, скользким ступеням и заходит в холл, где снова встречают всегда дружелюбная Минхён и холодный свет настольной лампы девушки-менеджера. Натянув спокойную улыбку, Юнги уже собирается оповестить Минхён о том, что вернулся буквально на пять минут и лишь ради оставленных денег и телефона, однако вопрос девушки, опередивший слова Мина, совершенно резко выбивает парня из колеи и заставляет мозг, по-видимому, отключить все способности мыслить логически и понимать, что в данный момент происходит. — Ты ведь вернулся из-за Чимина? — Юнги вздрагивает, когда вновь слышит его имя, однако на сей раз со стороны и уже из уст девушки, нежели в рою собственных беспорядочных и совершенно безнадёжных мыслей за всё последнее время, стараясь, однако, не показывать всё своё удивление уже от того, что Минхён спросила его об этом прямо сейчас. — С чего вдруг? Причём тут вообще? — всё так же недоумевает Юнги, смотря на девушку за столиком нечитаемым взглядом, а сам сердце пытается успокоить и ритм сердцебиения привести в порядок. — Как так, где ты тогда был? Он ждёт тебя уже пару часов как, насколько я понимаю, в зале... У него, должно быть, есть ключи? Думала, вы так договорились. Влетел, не поздоровался даже, побежал сразу наверх и ни слуху, ни духу уже долгое время. Девушка в недоумении поправляет локон тёмных волос, спадающий на лоб и откровенно мешающий, а Юнги теряет способность воспринимать реальность в реальности окончательно, когда ноги сами несут к заветному залу, и Мин, наплевав на все лифты, скользину новых ступеней, отсутствие представления о том, что же, всё-таки, сказать и говорить буквально через несколько мгновений, взлетает по лестнице всё выше к нужному этажу здания. Слишком много вопросов, мизерное количество ответов, — зато целый багаж горячо и слишком резко вспыхнувших в груди эмоций и все обострившиеся чувства и ощущения в душе парня. Юнги остаётся последний подъём пролёта; Юнги, с уже порядком сбившимся дыханием, взбегает вверх по последним оставшимся ступенькам. А потом картина, представшая перед его взором, добивает парня, кажется, напрочь и окончательно заставляет сказать темпу сердцебиения что-то вроде ласкового «до свидания». Юнги смотрит, обомлев, стоит как вкопанный, пока в груди что-то щемит остро и так сладко и нежно одновременно, распуская ворох мыслей в голове Мина снова и снова, когда прямо у входа в зал, на последней ступени, облокотившись плечом о тяжёлую деревянную дверь, зарывшись в большой тёмный мягкий шарф и словно пытаясь спрятаться и укрыться от всего внешнего ещё сильнее, его ждёт Чимин. Его Чимин. Пак Чимин. Чимини. Совершенно потрясающе красивый даже, пока спит, очевидно, погрузившись в сон за всё время, по словам Минхён, проведённое им здесь. Юнги смотрит, наглядеться не может, одновременно с этим всё ещё не веря во всю реальность происходящего. За все две недели полнейшего отсутствия донсена в жизни Юнги, старший уже боялся думать о том, что будет, не встреть он младшего больше никогда. Боялся думать так же и о том, как быть, когда и если, всё же, встретит, на что в глубине души, конечно, искренне надеялся всё равно. А прямо сейчас Юнги стоит и смотрит на любимого парня на расстоянии меньше, кажется, пятидесяти сантиметров от него самого, и ощущается, по правде говоря, так, словно Юнги вздохнул полной грудью впервые за долгое время. Словно свет, перекрытый до этого со всех сторон, наконец пробил плотный тёмный занавес, отгораживавший его от реальности и всего, чем парень жил. Юнги хочется стоять вот так вот ещё целую вечность. Смотреть на потрясающе красивого и невозможно любимого Чимина, даже как сейчас, выглядевшего немного уставшим, и закутанного во всё это множество тёплой одежды. Хочется тем более. Юнги вздыхает наконец и делает аккуратно шаг вперёд, тихо, не будя Чимина и стараясь не нашуметь слишком, хотя и прервать сон младшего в дальнейшем всё же, наверное, придётся. Подбирается совсем близко, садится на корточки и смотрит в умиротворённое лицо спящего, после чего, словно дрожа изнутри всем своим существом, легко подносит руку к его ладони, крепко сжимающей край мягкого шарфа, и касается подушечками пальцев тыльной её стороны, ощущая вдруг совершенно холодную и непривычную для всегда тёплого Чимина кожу. «Замёрз так сильно» — проносится в мыслях старшего сразу же, обдавая лёгким волнением и беспокойством постепенно. Юнги хмурится, думает ещё с четверть минуты, а затем, всё ещё боясь за своё бешено колотящееся непривычно сердце, берёт ладонь Чимина уже осознанно в свои, осторожно начиная растирать и отогревать замёрзшую кожу блондина. У Юнги сейчас совершенно точно если не пожар в душе, так разгорающееся лишь сильнее с каждой минутой пламя. Тепла должно хватить с лихвой, Юнги уж точно готов мало того, что поделиться с этим парнем, — готов, пожалуй, отдать всё, что имеет сам, готов отдать всего себя без остатка. «Чимини» — единственное, что и может произнести вслух Юнги, будто снова пробуя имя младшего на вкус и лаская, словно маленького котёнка, мягко тычущегося под бок своего хозяина. «Чимини» — и о, Боже, как же Юнги мечтал произнести это вновь, только не впустоту, а, как сейчас, смотря на начавшего потихоньку просыпаться и медленно раскрывающего свои потрясающие глаза-полумесяцы, Чимина, после сна выглядящего ещё более расслабленным и совсем по-юношески мягко чарующим. — Юнги… Юнги-хён… — младший вдруг поражённо вдыхает и шире открывает глаза, кажется, окончательно пробуждаясь и лишь спустя мгновение замечая свою ладонь в руках хёна, растиравшего одной рукой аккуратно фаланги его пальцев и держащего за мягкую середину ладони другой рукой. Медленно, но становится тепло. «Так наконец-то тепло» — думает Чимин, бессловно наблюдая за всем происходящим совсем немного сверху, ведь Юнги всё прошедшее время сидел и продолжает сидеть на корточках, совершенно не заботясь том, что ноги затекут в неудобном положении. А хён словно читает мысли младшего и без слов, аккуратно поднимаясь сам и, потянув Чимина за талию вверх, ставит на ноги, тяжело вместе с этим дыша так, будто не может насытиться кислородом, питающим лёгкие со всех сторон. — Юнги, Юнги, — снова и снова шепчет младший, смотря так искренне и взволнованно на хёна, будто видит его в последний раз и хочет отдать ему всё своё внимание, все слова, вздохи и взгляды. А Юнги лишь слабо улыбается не в силах не то, что мыслить нормально при виде любимых шоколадных глаз и слыша любимый голос. Юнги снова берёт Чимина за руку, ощущая на сей раз лишь лёгкую прохладу и начинающее согреваться, очевидно, тело младшего. Юнги, хрипло прочистив горло, всё ещё смотря в глаза младшему буквально в нескольких сантиметрах от него самого, краснеет совсем немного и, наконец, задаёт самый волнующий его на данный момент вопрос: — Почему ты здесь?.. — и Мин, честно говоря, боится услышать ответ, каким бы он ни был. Боится любого, что может сказать младший, боится своей же собственной реакции на слова Пака, — Что-то случилось? Чимини… Расскажи, почему ты тогда так вдруг… — Хён, я очень виноват перед тобой, — внезапно, но всё ещё смотря во взволнованные глаза парня, прерывает уже чуть «оттаявшего» и заговорившего Юнги Чимин, а старший улыбаться перестаёт, опускает взгляд куда-то в районе светлых ступеней и думает, что, наверное, вынесет в этой жизни в дальнейшем уже всё. Потому что что-то такое искреннее и похожее на извинение от Чимина он уже услышал только что, но виноватым в эту минуту снова чувствует себя лишь сам. — Я не злюсь и не обижен, Чимини, я волновался и искал возможности узнать, как ты, где ты, что у тебя происходит, как… Соён? — и имя девушки из уст парня звучит хотя и негромко, но так чуждо и неловко совершенно, отчего спина старшего в следующее мгновение покрывается мурашками, а голос становится ещё ниже и серьёзнее. — Я… Хотел бы поговорить с тобой обо всём, рассказать всё, как есть и спросить твоего мнения на счёт всего этого. Если ты, конечно, не против и захочешь меня выслушать,— голос Чимина звучит взволнованно и неуверенно, однако довольно спокойно и, конечно, слишком любимо Юнги для того, чтобы упускать возможность узнать о том, что именно случилось у донсена, раз уж парень приехал сам спустя такое долгое время и просит выслушать. — Я не отниму у тебя много времени, постараюсь, обещаю, — и снова этот искренний взгляд, глаза, в которые Юнги готов упасть целиком и полностью навсегда, как в бездонный космос со множеством мерцающих огней, если только до сих пор этого не сделал. «Да хоть всю вечность» — думает Юнги, а затем, кивнув и достав ключи из кармана куртки, открывает зал и жестом приглашает младшего зайти.***
Разгорающиеся в зале лампы наполняют всё пространство тёплым светом, отражающемся в отполированном паркете и зеркалах на стенах, мягко освещая лицо и словно скользя аккуратно и равномерно распределяясь по молочной коже брюнета. Чимин, сидя на полу в позе лотоса и собирающийся с мыслями, пока хён настраивает что-то в компьютере (всё равно ведь пришли), осторожно наблюдает за таким тихим и немного напряжённым Юнги, что заметно по его чуть приподнятым и зажатым плечам. Старший, на самом деле, невероятный. В голове Чимина в миллионный, кажется, раз проносится мысль о том, что таких людей в своей жизни парню ещё встречать не доводилось — настолько вдохновляющих, прекрасных в своём деле и не только, прекрасных каждой ямочкой, улыбкой, жестом, словом и полностью «совершенных в своих несовершенствах». Хотя несовершенств у Юнги, похоже, и нет совсем. — Ты будешь чай или что-то? Тогда ещё больше согреешься, — не смотря в глаза младшего, говорит Мин, обернувшись к Чимину и одновременно с этим разминая плечи, фактически, стоя у стола. — Нет-нет, мне и так не хочется тратить твоё время, я всё ещё не уверен, что ты в самом деле захочешь всё это… — Я уже иду, — спокойно отрезает Мин и, отставляя ноутбук окончательно в сторону, бросив несмелый взгляд на донсена, двигается почти к центру зала — туда, где, стараясь не выражать своей тревоги, сидит, готовящийся рассказать Юнги что-то очевидно волнующее, Чимин. Старший подходит, опускается рядом с младшим и совсем малость напротив него, чтобы не упустить ни единой эмоции, ни единого слова и видеть его лицо как можно ближе. Чимин прокашливается и собирается весь, пытаясь выровнять дыхание и унять сумасшедше колотящееся сердце, а потом поднимает взгляд на хёна, смотрящего на свои ладони и выглядящего на самом деле совсем не весёлым. Проходит несколько секунд молчания и тишины, после чего Пак, так ничего и не сказав, краснея, закусывает губу и выдыхает, закрывая лицо руками и опираясь на колени. У Юнги в душе ураган. Чувства настолько противоречат друг другу, что Мин теряется и в принципе не может до конца понять, что именно ощущает. Что-то вроде желания встать и выйти на улицу, чтобы продышаться от духоты, словно заполняющей всё вокруг и не дающей сделать нормального вздоха, и обнять вдруг потерянного и волнующегося младшего прямо перед самим Юнги. Вся любовь, бережно хранившаяся старшим в глубине души всё прошедшее время, просыпается будто заново и крепчает с каждой минутой, проведённой старшим рядом с донсеном. Ощущается так, будто Мин болен. — Свадьбы не будет, хён, — произносит, наконец, Чимин, сложив руки в замок, и спустя лишь несколько мгновений смотрит прямо в глаза Мину. А Юнги становится откровенно плохо. На пару секунд кажется, что сердце остановилось вовсе, а дышать больше возможности нет. Старший тихо выдыхает рваное «ох» и взъерошивает рукой волосы, одновременно с этим также смотря в глаза любимому парню напротив, отвечая его взгляду таким же взволнованным и полным непонимания и неверия. — Как так вдруг вышло? — хрипит и еле находит в себе силы спросить Юнги. — Мы… Я не люблю её так, хён. Она это чувствовала. Очень сложная ситуация, но суть, на самом деле, самая простая. И Соён же и помогла нам обоим разобраться в этом. Чимин говорит тихо и рассудительно, однако румянец на его щеках выдаёт состояние младшего, как ни крути. — И давно?.. Как давно вы пришли к этому? И что Соён теперь… Делает? — Юнги кажется, что стена, всё больше и больше отделявшая его от Чимина, строившаяся на протяжении всего времени, что парни знают друг друга, рушится, словно благодаря землетрясению. Рушится, как, возможно, разрушено всё внутри Пака прямо сейчас. Юнги видит Чимина открытым и честным перед ним в эти минуты как никогда раньше, но ещё не до конца понимает, какие же именно чувства испытывает младший после случившегося. — Соён… Я говорил с ней последний раз вчера вечером. Она воспринимает всё как есть и… Хён, я бы хотел поговорить с тобой не совсем об этом, — Чимин делает паузу, вздыхает и трёт переносицу указательным пальцем, — пожалуйста, только дай мне договорить, ох, как же это… Сложно. Юнги смотрит внимательно и буквально физически ощущает разгорающееся и искрящееся во все стороны пламя в душе прямо сейчас. Хочется взять младшего за руку, прижать к себе как можно ближе и сказать о том, что всё будет хорошо, как бы ни обстояли дела, успокоить и обнимать так до скончания веков. Но Юнги ждёт. Ждёт чего-то, что, возможно, разрушит его полностью или будто заставит дышать заново, Юнги уже готов, если честно, ко всему. — Рассказывай, — Мин несильно кивает в знак ещё большего внимания к донсену и тому, о чём он собирается сказать. И Чимин на самом деле решается, собирается с духом и рассказывает всё. Рассказывает, как встретил Соён несколько лет назад на первых курсах университета, рассказывает, как быстро подружился с девушкой благодаря её общительности и схожим взглядам на жизнь у обоих, говорит и о том, что чувствовал что-то тёплое по отношению к подруге, а та, узнав о чувствах парня, предложила попробовать встречаться, поскольку и сама испытывала к Паку симпатию. О том, как ездили вне учебного времени в разные города и путешествовали по разным интересным местам, о том, как шло время, дружба крепчала, а все вокруг так и твердили о том, что «эти двое просто созданы друг для друга». Чимин помнит отлично тот день, когда они вместе приняли решение узаконить свои отношения и успокоить отчасти тем самым родителей, переживавших за личную жизнь детей, конечно, больше, чем за свою. — Знаешь, хён, если бы она и правда любила меня так сильно, как мы оба думали, — Соён не ушла бы просто так. Так спокойно. И это, конечно, не её вина, я не осуждаю никого, кроме себя в данном случае. Чимин помнит всю студенческую свободную жизнь в подробностях, так же хорошо помнит и развивавшиеся с девушкой отношения, прогулки и проведённое вместе время… Но не более. Чем порывистее и искреннее говорит младший, тем сам чувствует острее и понимает всё, что должен был осознать ещё значительно раньше. В чём должен был быть честен перед всеми с самого начала. Чимин помнит всю свою с Соён жизнь прекрасно ровно до тех пор, как пришёл в эту студию, до того момента, как встретил Юнги, до тех пор, как пустота из-за отсутствия встреч и разговоров с хёном порою не начала становиться совершенно невыносимой и разъедающей. Юнги не ошибся. У Чимина действительно в душе руины. Только не из-за расставания с Соён на самом деле. — Я могу помочь чем-то… Чимини? — к концу рассказа донсена Юнги уже не знает, что думать и говорить, чтобы хоть немного сгладить ситуацию и успокоить сильно выбившегося из колеи младшего, молча теперь смотрящего в окно, за которым снова шумит голос ветра и мокрыми хлопьями продолжает льнуть к стёклам снег, через милисекунды превращающийся в крупные капли воды. — Ты как всегда слишком добр ко мне, хён. Спасибо. Я сделал достаточно, чтобы самому теперь разбираться со своими проблемами и делами, — и, помедлив, тихо добавляет, — особенно с самым главным. И младший, не успев словить обеспокоенный взгляд Юнги, встаёт и направляется к окну, поправляя назад рукой светлые волосы. Этот жест Юнги знаком слишком хорошо. Этот жест настолько по-чиминовски его и, Боже, как же Мин мечтал попробовать поправить таким образом волосы младшему сам. Снова тишина, снова молчание, в котором прячется, на самом деле, слишком много всего. Много слов, чувств, переживаний. Слишком много всего искреннего, слишком много ещё несказанного. — Что же это за «самое главное»? У тебя есть какие-то проблемы помимо всего, о чём ты сейчас рассказал? — Юнги смотрит на Чимина внимательно, смотрит всё таким же выжидающим взглядом, ощущая, кажется, накатывающую от переживаний по всему телу слабость. В зале настолько тихо, что даже сквозь звукоизолирующие прочные стёкла окон слышен шум дорог и гудящих машин, проезжающих под этажами здания не так далеко от студии; в зале настолько тихо, что Юнги слышит стук собственного сердца и шумящую в ушах кровь. А спустя несколько мгновений Чимин поворачивается к Мину лицом и встаёт, облокачиваясь спиной на перегородку, разделяющую блоки панорамных стёкол. — Есть, хён, — пауза, — я влюблён в одного человека совершенно бесповоротно и не знаю, как быть с этим теперь, — губы младшего затрагивает грустная улыбка, а в глазах отражается неуверенность и доля некой обречённости. Юнги молчит. Смотрит. Дышит глубоко. А потом аккуратно поднимается с пола, идёт к выключателю у входной двери, помедлив, гасит свет и, не оборачиваясь, выдыхает тихое «что ж». Чимин напрягается весь и чувствует миллионы тяжёлых, словно оловянных, цепей, сковывающих его сердце прямо сейчас. «Ох, хён, неужели ты не догадываешься…» А Мин неуверенно оглядывается и вдруг, не разрывая зрительного контакта с донсеном, начинает идти по направлению к нему, осторожно и плавно, будто боясь, что Чимин, словно ночной мираж теперь уже в погрузившемся в темноту помещении, рассыпется в секунду пылью мерцающих ночных огней, прямо как те, что горят и очаровывают там, за спиной блондина прямо сейчас. Юнги подходит близко, непростительно близко, всё так же смотря в любимые глаза, в которых видит не то что целый мир и всё, чем живёт, — в которых видит вселенную, вечность, искренность, в которых — всё самое прекрасное, что только может существовать. А затем Чимин ощущает тёплое лёгкое прикосновение к своей руке и пальцы, переплетающиеся с его так осторожно, нежно и бережно. — Пообещай мне только, что этот человек не сделает тебе больно. Никогда. И у Чимина начинает кружиться голова, заканчиваются воздух и кислород в лёгких, и младший, выдыхая рвано, фактически, в нескольких сантиметрах от губ Юнги, мимолётно усмехается, откровенно пьянея от такой близости и раскалённой до предела атмосферы между ними двумя прямо сейчас. — Хён, ты… — улыбается увереннее и, осторожно расцепляя свою руку и Юнги, смотря в глаза старшего и будто спрашивая негласно разрешения, ладонями мягко и аккуратно обвивает шею Мина, пальцами касаясь тех самых чёрно-угольных, оказавшихся в самом деле такими мягкими, как и думал Чимин, волос парня, пахнущих вблизи чем-то мятно-травяным вперемешку с тонким ароматом одеколона, от чего у младшего по коже мурашки по всему телу. —…Тогда именно тебе и придётся пообещать мне об этом, хён, — и Чимин нежно утыкается лбом и носом в незакрытый одеждой изгиб шеи Юнги, рассыпаясь самым прекрасным, искренним и лёгким тихим смехом, что только доводилось слышать и видеть старшему. И у Юнги подкашиваются ноги. В сердце одновременно щемит так больно и наполняет любовью так стремительно и вкрай, что кажется, будто парень скоро не выдержит окончательно и упадёт от переизбытка чувств прямо здесь. На шее горячо от дыхания донсена, руки Чимина всё так же оплетают шею Юнги и парень всё ещё слышит этот самый любимый на свете смех, пропитывающий его, кажется, насквозь, наполняя и вытаскивая всё самое печальное, что случилось с Юнги, из самых далёких уголков души. Мину хочется кричать и плакать одновременно, потому что всё его счастье просто обнимает сейчас так ласково и нежно, как никто и никогда, потому что Юнги, кажется, сходит с ума прямо в эти минуты от всего происходящего. — Я сделаю для тебя всё, что понадобится, мой маленький, — хрипло полушёпотом произносит Мин, опуская по спине Чимина руки на его талию, прижимая к себе ещё крепче и ближе, чтобы не отпускать так никогда больше, чтобы наслаждаться близостью любимого парня вечность. — Сколько же должно было пройти времени, хён… — Чимин отстраняется совсем немного и смотрит снова зачарованно в глаза старшего, ловя в них столько бесконечной любви и нежности, сколько не получал, наверное, никогда за всю жизнь до этого момента. В душе фейерверки и греющие лучи одуряющего чувства, волю которому Чимин наконец-то может позволить себе дать полностью. — Думаешь, это так важно теперь? — Юнги чуть опускает взгляд вниз и, подавшись вперёд, проводит кончиком носа по скуле младшего, втягивая нежный аромат любимой молочной кожи блондина. Чимин же прикрывает на секунду глаза от испытываемого удовольствия и, выдыхая в очередной раз, закусывает губу и произносит тихое: «наверное, теперь нет… Потому что сейчас я здесь и обнимаю тебя. Наконец-то». Юнги совершенно точно ведёт от голоса Чимина, от того, что и как говорит Чимин, от самого Чимина. Юнги готов поклясться, что ощущает всё происходящее так, словно это самое счастливое, самое лучшее и самое важное, что только происходило в его жизни. И Юнги решается. Не сдержавшись, с замиранием сердца и дрожащими кончиками пальцев, осторожно, стараясь не напугать, не быть слишком резким и внезапным, тянется к горячей от волнения щеке донсена и… Аккуратно касается губами гладкой кожи, оставляя первый, самый нежный, но слишком значимый для обоих поцелуй, а в следующее мгновение слышит тихий вздох совсем-совсем близко к уху. — Хён, я… — младший не успевает договорить, потому что воздух, кажется, накалён до предела, словно его нет вообще, потому что сердце стучит просто бешено, потому что Юнги сжимает крепче кофту на спине Пака и оставляет второй поцелуй, почти в том же месте, но на сей раз целуя в уголок губ. — Хён, я тебя… И Юнги окончательно сносит крышу, потому что в следующее мгновение же старший рукой зарывается в светлые, золотистого оттенка даже в темноте, волосы Чимина, выдыхает скомкано и наконец целует самые мягкие, самые любимые, самые желанные губы на свете, вкладывая в этот поцелуй все испытанные переживания, все испытываемые чувства, всю любовь и всего себя, со всей искренностью открываясь младшему и отдавая всю свою душу, будто говоря: «вот я, я для тебя, я живу тобой». Чимин, кажется, задыхается и теряет связь с реальностью, отвечая на такой долгожданный и самый ценный поцелуй в своей жизни, под конец не выдерживая и издавая еле слышный тихий стон, не разъединяя губ с хёном. Прекращать наслаждаться друг другом не хочется совсем, ни на секунду, ни на миг, пока тепло старшего окутывает любимого донсена со всех сторон, пока в душе обоих словно расцветает заново всё то, что было погублено за проведённое в разлуке и мучивших возлюбленных мыслях время. Юнги прекращает целовать любимого парня лишь тогда, когда воздух заканчивается просто физически, но не выпускает из крепких, но таких нежных объятий, как когда люди держат самое ценное, что есть в их жизни. — Я люблю тебя, Пак Чимин. Люблю и всегда буду любить больше жизни. Люблю, Боже, как я тебя люблю, — шепчет без остановки Мин и, даже не переводя дыхания, снова целует куда-то в тёплую шею под ушком, рукой наконец убирая чуть растрепавшиеся волосы младшего назад тем самым жестом. — Ты опередил, хён, — абсолютно счастливо улыбаясь, всё ещё не отнимая рук от шеи старшего, тихо отвечает Чимин, мысленно благодаря всех богов за эти лучшие минуты его жизни, за то, что так искренне, за то, что так прекрасно, за то, что совершенно взаимно, — я хотел сказать тебе это первым, ох, хён… — и Юнги снова не сдерживается, обхватывает бережно руками лицо младшего и поглаживает большими пальцами уголки глаз и виски блондина со всей нежностью, на которую только способен. — Хён, я пытаюсь сказать о том, как сильно тебя люблю я, — всё ещё с той самой любимой Юнги улыбкой, почти одними губами произносит донсен, но достаточно для того, чтобы Юнги услышал и понял. Только для Юнги. — Знаешь, полгода назад мне было достаточно уже того, когда ты просто оставался со мной на какое-то время после репетиций. Сейчас же я не могу представить, что проведу теперь минуту без тебя, — сбивчиво, рвано, но со всей искренностью и совершенно убивающей Чимина честностью, говорит Юнги, горячея щеками и смущаясь своих же за все эти мгновения открыто отданных донсену чувств. — Полгода, хён, неужели… — Эти полгода ощущаются как целая жизнь, начатая заново, Чимини, я дорожу тобой больше всего на свете. Просто знай это, пожалуйста. — Я чувствую это, — младший прикладывает к груди правую руку и, поймав снова отведённый смущённый взгляд Юнги, кивает легко, — где-то тут, хён. — И я, — наконец улыбаясь своей десневой улыбкой, которую Чимин, честно говоря, с самого начала считал совершенно особенной и индивидуально красивой именно для брюнета, и утвердительно кивая в ответ младшему, добавляет Мин. — Знаешь, хён, прости, я заставил тебя переживать и… — Чимин опускает взгляд и подбирает нужные слова, чтобы выразить всё своё сожаление об упущенном времени, ведь понимает, чувствует и всегда вообще-то чувствовал потрясающее отношение старшего к себе и то, как Юнги заботился о донсене все эти месяцы, — я виноват перед тобой и всеми остальными, мне очень не хочется, чтобы всё, что ты испытывал, было правдой, но я понимаю… Речь Пака снова обрывается нежным поцелуем и мягкими и чувственными движениями губ Юнги вкупе с застучавшим по окнам ливнем, победившим всё же холодные порывы ветра, превращавшего падающие с неба капли дождя в мокрые хлопья снега. — Слишком много слов, маленький. Давай насладимся тишиной, но теперь вместе друг с другом, пожалуйста. Это всё было моей мечтой, Пак Чимин, ты словно волшебник, исполняющий желания и превращающий мечты в реальность, — за чем следует такой же мягкий поцелуй, но на сей раз в любимую родинку на ключице, которую Мин мог бы с закрытыми глазами, кажется, показать на Чимине. — Только твои мечты и желания, Юнги-хён, — на губах младшего вдруг играет чуть хитрая улыбка, которую тот, почти сразу же смутившись, прячет в плече хёна, легко смеясь и обхватывая обеими руками талию Юнги. Мин же в ответ, не скрывая искреннего счастья, накрывающего его с каждой минутой всё больше и больше, словно лучи солнца, до этого не попадавшие в слишком тёмное и пропитанное холодом место, отогревающие наконец, казалось бы, безнадёжно забитую душу Юнги, обнимает ещё бережнее и крепче, носом зарываясь в мягкие волосы донсена, будто отражающие во тьме все огни и фонари ночного города, вдыхает запах светлых локонов и чувствует любовь, поистине переполняющую его изнутри от макушки до пяток и кончиков пальцев. — Спасибо, что пришёл, Чимини. — Спасибо, что… Ждал всё это время, мой Юнги-хён. И это обращение Чимина к старшему, думает Мин, пожалуй, лучший вариант того, как только может звучать его имя.***
«— Я не вижу смысла в своей жизни без тебя, не уходи, останься… — Я должен, Сольён, я… — Останься со мной, прошу! Я… Так люблю тебя!» — и в кадре снова виснет тишина. — Почему он не может рассказать Сольён всё, как есть? Абсолютно всем стало бы легче… — Тшш, смотри, — и Юнги с лёгкой полуулыбкой, притянув Чимина за бок ещё ближе к себе, держа второй рукой тёплую ладонь младшего, чмокает любимого парня в висок одновременно и снова устремляет взгляд в экран ноутбука. «— Ты… Говоришь правду? Сольён, милая… — Это была бы самая жестокая шутка на свете, Хёнсон, я люблю тебя, кажется, с тех пор, как только встретила» — и главный герой фильма срывается с места, заключает девушку в крепкие объятия, целует и наконец-то сам признаётся в охватывавших его сердце уже так давно чувствах к девушке. Краем глаза Юнги замечает поднимающиеся в улыбке, совсем чуть-чуть покрасневшие щёки донсена, жавшегося к самому Мину всё больше и обнимавшего всё крепче. — Хён... — тихо тянет Чимин спустя несколько мгновений после окончания фильма. — Ммм, — и Юнги расслабленно и спокойно захлопывает крышку ноутбука, решив, что с выключением и диском в нём разберётся чуть позже. — Я, кажется, Хёнсон, — выдаёт спустя пару секунд младший, смущённо улыбаясь и пряча взгляд в большом воротнике тёплой кофты. — В таком случае, я твоя Сольён, которая любила тебя с самого начала и будет любить до скончания веков, — Юнги усмехается всему диалогу с этими неоднозначными сравнениями, в следующее мгновение подтягивая неторопливо Чимина и усаживая на свои колени лицом к себе. — А фильм очень… — Жизненный, — задумчиво глядя на младшего и легко кивнув, внимательно заглядывая в самую глубину любимых карих глаз, произносит Юнги. Чимин вновь улыбается и кончиками пальцев проводит по щеке хёна, опуская взгляд на руки Мина, сцепленные в замок на его спине. — Ты много раз смотрел его, да, хён? — Сейчас мне есть, на кого смотреть и без этого фильма, не переживай, — Юнги улыбается в ответ на тепло руки донсена на своём лице и, увернувшись, целует тыльную сторону ладони младшего. — Спасибо, спасибо, спасибо, — шепчет Чимин в шею Юнги, обнимая любимого крепко-крепко и удобнее устраиваясь на его коленях. «Люблю» — думают оба и окончательно падают в бесконечность переплетающихся чувств — любви, благодарности, надежды и счастья слишком искреннего и долгожданного, чтобы когда-либо теперь отпустить всё пережитое и пройденное вместе.
Примечания:
Спасибо большое каждому, кто потратил своё время и прочитал эту работу, она в самом деле много для меня значит. Спасибо всем, кто присылает сообщения об ошибках и пишет комментарии... И я искренне счастлива, если удалось оставить какой-то след этой историей в душе у Вас <з
