Доброе утро

– Юра, я грязный, – наверное, это должно его остановить, но Отабек, прижатый его телом к стене в прихожей, выстанывает слова на ухо, и совершенно не хочется вникать в их смысл. Тем более, что выглядит и пахнет он просто потрясающе. Растрёпанный, всё ещё немного раскрасневшийся после пробежки и от возбуждения. Юра ведёт бёдрами, с удовлетворением ощущая сквозь слои ткани твёрдость члена Отабека. Ведь хочет же. Пытается оставаться в рамках приличий, но его встряхивает, когда Юра скользит губами по шее, от плеча до самого уха, упиваясь сладковатым, терпким запахом и солью на языке. Если бы на месте Отабека был кто-то другой, он первый бы сказал, что это мерзость – секс сразу после пробежки. Но это его Бека. Шумно выдыхает через рот, ощутив несильный укус под ухом, и обнимает крепче. Уже не спорит, когда Юра целует колючую щёку и накрывает губы, и лишь на секунду замирает, когда он запускает ладони под резинку спортивных штанов и стискивает крепкие ягодицы. Отабек буквально пышет жаром, и от этого кроет так сильно, что подкашиваются ноги. И его покорность только усиливает эффект. У Отабека никогда не было загонов о пассивной роли. Это Юра в свои тогдашние шестнадцать был удивлён, когда он предложил поменяться. Не пожалел, что согласился, ни разу с тех пор. – Повернись, – в губы, шёпотом, не в силах прервать поцелуй. Отабек молча отстраняется и отворачивается к стене. Не возражает, хотя Юра точно знает, что он недоволен. Но всё это чепуха, когда он прижимается спиной и можно обнять его ещё крепче, потянуть вверх тонкую футболку, в четыре руки, не упустив шанса погладить тёплую кожу, пощекотать чуть ниже пупка, ощущая под пальцами мягкие волоски. Создать ещё больший хаос из его обычно идеальной причёски. Юра целует плечи, пробует на вкус выступающий позвонок у основания шеи и слышит новый шумный выдох. Он знает каждую родинку на его теле, каждый, даже самый крошечный, шрам. И знает, как заставить Отабека стонать. Он скуп на стоны – это Юра громкий и не хочет, а иногда и впрямь не может сдержать стонов и вскриков. Потому что с Отабеком нереально хорошо. Настолько, что однажды оказавшийся их соседом в отеле Джей-Джей, утром мог поспорить цветом лица с листом на национальном флаге. Юра тогда смеялся до икоты.       Он делает шаг назад и проходится влажными прикосновениями языка по чёткой линии позвоночника, от пояса штанов до сведённых лопаток, и Отабек недовольно передёргивает плечами и покрывается мурашками. – Юр… – Просто помолчи, а, – целуя ямку на пояснице и накрывая ладонью его пах. У Отабека стоит, крепко, так, что рот наполняется слюной от одной мысли о горячей тяжести головки на языке. Он толкается навстречу ласке прикосновения, и Юра буквально видит, как Отабек прикрывает глаза и легко прикусывает губу. Не спорит, когда Юра опускается на колени и тянет с него штаны и трусы. Да к чёрту их. К чёрту вообще всё, когда не виделись так долго, хотя Отабек прилетел ещё позавчера вечером, прямиком с шоу в Японии. Из-за дикого джет-лага вчера он вызывал только желание обнять, завернуться в одеяло и проспать часов двенадцать. В итоге так и сделали, но уже ближе к вечеру. Не виделись с Мира, и теперь хочется его так, что яйца звенят. Юра прекрасно знает, что Отабек не фанат долгих прелюдий. На них почти никогда нет времени, но Юра ещё в прошлый отпуск возмутился и сказал, что раз им не нужно обязательно высыпаться и куда-то торопиться, то можно хоть в эти короткие недели трахаться так, как хочется, а не как успели. Именно поэтому Отабек не спорит, когда Юра устраивается перед ним, трётся щекой о бедро, целует чуть ниже пупка и касается губами головки. Лишь опирается руками о стену, сжимая кулаки и шепчет тихое: «Юр, не надо…», – но от густого мускусного пополам с потом запаха кружится голова, и Юре совершенно наплевать, насколько это грязно. Он хочет вот так – прямо в прихожей, едва скинув ветровку и кроссовки, чтобы Отабек никуда не сбежал, стреноженный собственной одеждой и удерживаемый его ладонью на заднице. Юра позволяет себе, обхватив головку, подразнить его, нащупывая пальцами плотно сжатый анус. Это только обещание продолжения, а пока можно со вкусом вылизывать тяжёлый ствол, заглатывать до самого горла, уже обеими руками прижимая его крепче, заставляя протолкнуться дальше, перекрывая воздух. Отабек стонет, и Юра чувствует, как он напрягается всем телом. И лишь когда перед глазами начинают плясать чёрные точки, выпускает его из своей хватки, отстраняется, жадно глотая воздух, и повторяет с самого начала, ласкает поджавшуюся мошонку, вызывая новые стоны. Дразнит, то принимая до основания, то невесомо касаясь языком только тоненького, едва заметного глазу шрама. Он притягивает, как магнит, с самого первого дня, заставляя чувствовать себя чёртовым фетишистом, но и на это пофиг. Отабек говорит, что почти ничего не чувствует, а самого потряхивает, когда Юра играет языком с уздечкой. Чёрта с два он ничего не чувствует. Вот и сейчас тихий гортанный стон Отабек сдержать не в силах, и от этого срывает крышу. Юра готов слушать его стоны вечно, но сейчас хочется не этого, и он усмехается, когда слышит разочарованный вздох, поднимаясь на ноги. Отабек прогибается в пояснице и прижимается, а Юра трётся об обнажённые ягодицы и жадно целует, кусает смуглую кожу на плечах, ведёт носом по бритому затылку и зарывается в волосы, вдыхая всё тот же будоражащий запах. Раннего Питерского утра, пота, Отабека. В ленивом, тягучем ритме водит ладонью по члену, размазывая подсыхающую слюну и смазку. Прикусывает ухо и шепчет: – Хочу тебя, – мог бы и не говорить, но наблюдать за реакцией Отабека на его слова – бесценно. Он выворачивает шею и тянется за поцелуем. – В душ, – хриплым выдохом. И хочется сказать, что нахер душ, но сам знает, что нужно. И отступает, отпускает, хотя куда сильнее хочется снять собственные натянувшиеся в паху штаны и взять Отабека прямо так, почти насухую, слушать тихие, чуть болезненные стоны. Но мысль о мокром голом Отабеке в душе даже более заманчива. Сколько раз уже они едва не ломали кабинку, увлекшись вовсе не мытьём.       Отабек раздевается, ещё не дойдя до ванной, и Юра торопится стащить собственную одежду, пока он настраивает воду. А потом можно, наконец, прижаться кожа к коже – в тесной кабинке иначе нельзя, толком не повернуться даже, но это и к лучшему. Потому что Отабеку некуда деться из-под упругих струй воды и от рук Юры, которому хочется всего и сразу: обласкать, погладить, сжать, поцеловать голодно и жадно. Да хотя бы просто водить по его спине мыльными руками, опускаясь всё ниже, сжимая в ладонях и оттягивая ягодицы, проскальзывая пальцами в ложбинку и толкаясь в неподатливый анус самыми кончиками пальцев. Он не даёт Отабеку возразить, занимая горячий рот своими губами и языком. Проталкивает пальцы немного глубже и пытается развести в стороны, чувствуя губами резкий выдох. Отабек не отстаёт, и от него тоже никуда не деться – только стонать и пытаться дёрнуть бёдрами навстречу, когда широкая тёплая ладонь обхватывает член, сжимает чуть крепче, двигается так медленно, что хочется хныкать и просить больше. Но Отабека не нужно просить. Он сам придвигается ближе, и пальцы сжимают оба члена, ведёт бёдрами, так, что головки чувствительно трутся друг о друга и по телу разливается волна удовольствия. Всего этого так не хватает, когда Отабек далеко. Умелых пальцев, доставляющих оглушительное удовольствие даже такой прозаичной вещью, как взаимная дрочка. Горячей ладони, гладящей поясницу, собственническим жестом сжимающей ягодицу. Его поцелуев и тяжёлого дыхания. И того, как Отабек сжимается вокруг растягивающих пальцев, так, что, кажется, способен их сломать. Ему мало. Загнанного дыхания, поделенного на двоих, потому что прекратить его целовать – выше Юриных сил, тьмы, сгущающейся во взгляде Отабека, прогибающегося навстречу движениям руки. Того, как они, уже не сдерживаясь, трутся друг о друга, глушат в мокрых сладких поцелуях стоны. И того, как они кончают, почти в унисон, с едва слышным выдохом Отабека и громким Юриным стоном. Они не спешат разомкнуть объятия, наслаждаясь мгновениями приятной расслабленности. Едва ли не танцуют под струями душа, гладят друг друга, воскрешая в памяти каждый изгиб тела после долгой разлуки. Можно вот так, пуская по коже сладкие мурашки, закончить мыться не прекращая чувственной игры взглядов и прикосновений, поддерживая всё ещё тлеющее возбуждение, ласкать друг друга, пока поцелуи вновь не становятся жадными и больше похожими на укусы, а пальцы стискивают кожу всё сильнее, до синеватых следов. Юра тянется следом за ускользающим ощущением губ, когда Отабек наощупь выключает воду и отодвигает прозрачный пластик, выпуская в ванную нагретый влажный воздух. Но тот лишь улыбается и гладит щёку, успевая убрать ладонь прежде, чем Юра примеривается её поцеловать. – Пойдём. Или ты хочешь всё-таки сломать дверь?       Не хочет, хотя отпускать Отабека даже на пару минут не хочется ещё сильнее. Особенно когда в крови искрит пузырьками шампанского возбуждение. Но отпускает, вслед за ним вылезая из душа, и тянется за полотенцем. Чем быстрее они покончат с проснувшимся контрол фриком, живущим в Отабеке, тем лучше. – Иди, я буду через пару минут, – Отабек энергично сушит волосы полотенцем, и Юра снова засматривается на то, как красиво перекатываются под смуглой кожей мышцы. Кивает почти машинально и недовольно хмурится, когда он уворачивается от поцелуя и ягодицу обжигает ощутимым шлепком. – Иди. Я не исчезну, обещаю.       Юра фыркает, но подчиняется его полушутливому приказу, ёжась от прохлады в коридоре. На кровати хаос, и посреди него вольготно расположился Пётя. Юра лениво спихивает недовольного кота. Нет уж, этим утром мохнатому террористу места в постели нет. А вот Отабеку, появляющемуся, как обещал, через минуту, он более чем рад. Юра не признается в этом, но ему нравится смотреть на Отабека вот так, когда он выходит из душа вторым, обнажённым, с влажными волосами и следами от капель воды на плечах и груди. Отабек не может не замечать хищного Юриного взгляда в такие моменты. И, наверняка, делает это нарочно. – Иди ко мне, – севшим голосом, похлопав ладонью по смятой простыне рядом с собой. Отабек насмешливо хмыкает, но подходит и не успевает опомниться, когда Юра резко дёргает его за руку, опрокидывая на себя и прижимаясь губами к шее. С наслаждением засасывает нежную кожу, наверняка оставляя след. Закидывает ногу на талию, прижимая крепче, и целует, жарко, до боли, кусаясь и посасывая уже припухшую нижнюю губу. Чувствуя, что Отабек отвечает на поцелуй, а тело отзывается на ласку. Зажатый между животами член твердеет и оставляет на коже влажные росчерки смазки, когда он ёрзает, пытаясь устроиться удобнее. И от трения кожи о кожу, от горячей тяжести Отабека Юру ведёт. И ещё есть возможность всё переиграть, отдаться его власти, покориться рукам, губам, ласковым, непреклонным в желании доставить удовольствие. Но Юра решительно отстраняется и толкает его раскрытой ладонью в грудь, заставляя приподняться. Тянется до тумбочки под внимательным взглядом, в котором черти устраивают форменную оргию, и нащупывает прохладный пластик флакона. Это тоже часть их неизменной игры – Отабек облизывает губы, наблюдая за тем, как прозрачный гель льётся Юре на пальцы, и прикрывает глаза, когда Юра приподнимается сам и, оставляя россыпь тёплых коротких поцелуев на напряжённой шее, проскальзывает пальцами между ягодиц. Дразнит, то проникая лишь на фалангу, то глубже, прижимаясь крепче, и едва слышно шепчет, какой Отабек узкий и охуенный. Жадно ловит каждую тень эмоций на лице, закушенные губы, сладкие тяжёлые выдохи и то, как по высоким скулам разливается румянец, а взгляд окончательно затапливает тьма, не пугающая, как когда Отабек злится, а другая: родная и знакомая, разжигающая в крови огонь даже не возбуждения – какой-то звериной похоти. Отабека всегда хочется испытать на прочность чуть сильнее, проверить, как многое он может выдержать, но Юра сдерживается, зная, что Отабек бывает покорен лишь тогда, когда сам того хочет. И сейчас он насаживается на растягивающие пальцы с такой готовностью, так стремится раскрыться, принять глубже, что невозможно не потерять от него голову. Слабо, хрипло стонет, когда пальцев становится три, но, прежде чем Юра успевает загладить свою вину хотя бы поцелуем, подаётся назад, в немой просьбе о продолжении. Нереальный. Иногда Юра боится, что просто придумал его и не было этих трёх лет встреч урывками на соревнованиях, отпусков, проведённых вместе, и крышесносного секса, как и где придётся. Что вот-вот наступит утро и о проснётся один, а за окном хмурое декабрьское утро за неделю до Финала в Барселоне, где они встретились. И не будет вот такого Отабека, раскрасневшегося, с каплями пота на лбу и висках, сжимающегося вокруг пальцев и без слов требующего большего, ещё большего, чтобы обоим сойти с ума. И терпеть дольше нет сил. Голос не слушается, поэтому Юра молча подталкивает его бёдра выше, вздрагивая всем телом от отрывистого умоляющего всхлипа, когда пальцы выскальзывают из растянутого ануса. Чёрт… даже стоны словно бьют прямиком в пах, тяжёлым тянущим чувством, жаркой пульсацией крови. Терпения хватает только на то, чтобы пару раз толкнуться в скользкий от смазки кулак. И опустить ладони на напряжённые бёдра, направляя. Отабеку не нужно слов, он понимает с полувзгляда и опускается медленно, по сантиметру, хмурясь и кусая губы, а Юре стоит титанических усилий сдержаться, не дёрнуть бёдрами резко, чтобы войти до основания в горячее-узкое-гладкое, такое желанное тело. Терпит, сжимая пальцы на бёдрах, закусывая изнутри щёку и одним взглядом умоляя Отабека, чтобы он поспешил. Зато после можно не сдерживаться и, фиксируя его бёдра, двигаться отрывисто и резковато, пожалуй, даже причиняя боль, но только до поры. А после Отабек стонет уже сладко, пусть тихо и редко, сдерживаясь, как всегда, даже когда головка с силой проходится по простате и наверняка тяжело просто связно мыслить, не то что контролировать себя. Он не уступает, и в какой-то момент Юре приходится принять его ритм, медленный, плавный. Гладкие стенки сжимаются вокруг так сильно, так хорошо, что хочется провести вечность, двигаясь вместе с ним. Ещё и ещё, создавая мелодию из шлепков бёдер о ягодицы, вздохов и стонов. А после перекатиться, подминая под себя, складывая буквально пополам, закинув ноги на свои плечи, походя поцеловав свежий синяк чуть выше колена, и легко входя, лицом к лицу, жадно целуя и вбиваясь в податливое тело мощными толчками, шепча ему ли, или же себе, как хорошо. Заметить краем глаза, как поджимаются пальцы на ногах, чувствовать его совершенно сумасшедшее сердцебиение, каждый стон, отдающийся дрожью в теле. Ощущать пульсацию под пальцами, смыкающимися вокруг члена Отабека. В такт, подводя его к грани и оттягивая яркий финал, под недовольные стоны. То быстро, нетерпеливо, то медленно, почти не выходя из него, лишь слабо покачивая бёдрами. И всё-таки Отабек кончает раньше, замирая на полувздохе, прогибаясь в пояснице и изливаясь в ласкающую ладонь, сжимая в себе едва ли не до боли. Жмурится и выдыхает долго-долго, так, словно безмолвно кричит, и этот выдох хочется выпить с его губ. Юра с сожалением выскальзывает из него, такого расслабленного, выглядящего совершенно неприлично довольным и оттраханным. Хочется больше, но он по себе знает, что это не очень-то приятно, и не настаивает. Тем более, что Отабек приходит в себя практически моментально и опрокидывает Юру на лопатки, безапелляционно смыкая губы на члене. У Юры каждый раз голова кругом от того, как Отабек сосёт. Быстро, мощно, лишь ненадолго отвлекаясь, чтобы приласкать языком головку или со вкусом вылизать яйца, подразнить чувствительное местечко под мошонкой. Он не против Юриных рук на затылке, пальцев в волосах и коротких толчков бёдер навстречу. Сглатывает, когда Юра кончает глубоко в рот, с протяжным стоном, которому позавидовали бы актёры порно, потому что у него всё по-настоящему, и от такого решительного и властного Отабека он без ума с первого дня знакомства. Устраивается рядом и обнимает, оставляя невесомый поцелуй на плече и позволяя дождаться, пока стихнет звон в ушах и успокоится дыхание. А после можно ещё немного полежать вот так в обнимку, болтая о чепухе и неспешно целуясь, прежде чем окунуться в повседневные заботы и обязанности. День обещает быть насыщенным, но совершенно точно удачным, раз начался с такого доброго утра.