До завтра

Генерал Окойе нашла новоиспечённого короля в дворцовом саду на уютной лужайке, спрятанной за аккуратными искусственными пригорками, с которых стекали маленькие декоративные водопады. Вода лилась в отделанный пёстрой каменной плиткой ров, а оттуда по узким желобкам, проложенным в земле, текла к корням громадных вековых деревьев и к фонтану, расположенному посредине. Сзади фонтана высился массивный гранитный столп, посвящённый Баст. В облике отдыхающей пантеры богиня грелась на солнце и смотрела в сторону дворца. В укромной низине было намного свежее и прохладнее, чем в других уголках сада. Н’Джадака сидел на скамье, и хватило лишь беглого взгляда, чтобы понять — времени даром новый король не терял. Он успел присвоить золочёное когтистое ожерелье, активирующее вибраниумную броню, и планшет с голографическим проектором. Когда Окойе подошла, Н’Джадака изучал характеристики костюма, рассматривал трёхмерное изображение, читал с экрана и был увлечён так, что будто не заметил её появления. Лишь через пару минут он нехотя обернулся, откинулся на спинку скамьи и, не скрывая подозрительности, поинтересовался: — Почему ты не сбежала с остальными? — Долг Дора Миладже — охранять Чёрную Пантеру, — ответила Окойе. — Охранять... — Н’Джадака недоверчиво усмехнулся, — а мне показалось, что ты ждёшь удобного случая, чтобы убить меня. Предупреждаю — это непросто. Пытались многие, но пока никому не удалось. — Я верна долгу, — повторила Окойе, — трон и силу Пантеры ты получил законно, значит, я обязана быть рядом. Окойе старалась говорить ровно, но голос, подточенный досадой, дрогнул, и Н’Джадака уловил это. — Отойди к дереву. Не люблю, когда стоят за спиной. Окойе молча подчинилась и теперь видела Н’Джадаку со стороны. Его лицо удивительно переменилось: было совсем беззлобным, любопытным, даже тёплым. Будто вовсе не он пару часов назад жестоко расправился с Т’Чаллой и Зури. Н’Джадака всматривался в экран внимательно, вдумчво, иногда улыбался, и Окойе понимала, что он абсолютно искренне восхищался тем, что узнавал. «Баст всемогущая, — шепнула Окойе, глядя в ночное небо, — спаси нас...» — Ты что-то сказала? — отозвался Н’Джадака, откладывая планшет. — Нет, мой король. Н’Джадака активировал броню и беззастенчиво любовался собой: выпускал и заправлял когти, вытягивал и неторопливо разглядывал руки, затем сел на бортик фонтана и принялся рассматривать своё отражение. Окойе наблюдала за ним сдерживая слёзы — в костюме Пантеры Н’Джадака был так похож на Т’Чаллу! Вдруг он исчез. Пока Окойе оглядывалась, где-то вверху послышались хруст и шуршание. Запрокинув голову, она увидела Н’Джадаку среди раскинувшихся ветвей — высоко залез. Он резво перескакивал с дерева на дерево, цеплялся когтями за стволы, спрыгивал в фонтан и плескался в воде, словом — активно разнашивал костюм. Окойе еле успевала следить за его перемещениями и в какой-то момент потеряла из виду. Она медленно прохаживалась из стороны в сторону, дожидаясь, когда король наиграется, как вдруг почувствовала два одновременных коротких толчка в бока. Окойе мгновенно развернулась, копьё налетело на преграду прежде, чем она увидела Н’Джадаку. Он бесшумно приземлился сзади неё. — Хорошая реакция! — похвалил Н’Джадака, перехватывая копьё. — Нельзя так делать... — выдохнула Окойе. Она хотела забрать копьё, но Н’Джадака не отпускал: — Дай его мне. Хочу проверить кое-что в костюме. Окойе нехотя разжала пальцы. Н’Джадака в несколько прыжков взобрался на столп, встал на спину богини Баст и воткнул копьё в гранитную холку. От удара скульптура раскололась, по столпу пошли зигзаги трещин. Н’Джадака спрыгнул с вершины и в полёте ещё несколько раз ударил копьём по столпу. Крупные осколки с грохотом повалились на землю, прямо на Н’Джадаку, и вскоре он был погребён под грудой камней. Но через мгновение импульс костюма расшвырял груду во все стороны. Н’Джадака вскочил на ноги абсолютно невредимый и довольный. Окойе с возмущением посмотрела на голову богини Баст, упавшую в фонтан, на оставшиеся от священного столпа обломки. — Я понял, как это работает! Н’Джадака вернул копьё, огляделся и поднял с земли тяжёлый на вид продолговатый чёрный обломок — то, что было хвостом грациозной богини. Задумчиво повертев находку в руках, он с силой обрушил камень на собственную голову. От шлема по всему костюму пробежали голубоватые вспышки, похожие на маленькие молнии. — Работает! — радостно повторил Н’Джадака, дезактивировал костюм и вернулся к планшету. Всплывающие одна за другой голограммы не оставляли сомнений — теперь он изучал оружие Ваканды. Напряжение стало нестерпимым. Ещё вчера вечером в надёжно спрятанной, почти сказочной стране всё было распрекрасно и правильно, а сегодня утром границу переступил чужак, и привычная жизнь разбилась, словно фарфоровая безделушка. Окойе не ожидала, что их мир окажется настолько хрупким и уязвимым, и от этого было страшно. В голове не укладывалось, до сих пор не верилось, что чужак победил Т’Чаллу. Разглядывая шрамы на коже Н’Джадаки, явно ритуальные, Окойе убеждалась, что подобного рисунка не было ни в одном известном культе. Значит, он придумал собственный культ и собственные ритуалы... Её пристальное внимание не осталось незамеченным. Эрик Стивенс умел расшифровывать невербальные сигналы. Окойе смотрела на его шрамы, будто на тайные сакральные письмена, разгадав которые, можно было бы сделать нечто невероятное, например, воскресить Т’Чаллу. Поначалу присутствие Окойе раздражало Эрика, вместо того, чтобы учиться, приходилось приглядывать за ней. Проще всего было бы хлопнуть лысую мадам, но Эрик понимал, что убийство главы Доры Миладже настроит против него даже немногочисленных союзников. Вакандцы, в отличие от привыкших к тиранам дикарей, несомненно, подняли бы бунт, а сейчас было нужно как раз спокойствие. Однако жёстко прессануть психику генерала Окойе ситуация вполне позволяла — просто так, посмотреть, что из неё посыплется. Эрик слегка улыбнулся — пока ещё не время для развлечений, но уж очень доставучая была мадам: куда ни поставь — отовсюду пялилась, а чутьё подзуживало, подсказывало, что будет весело. Чутью своему Эрик доверял абсолютно — спасало не раз. Назойливый напряжённый взгляд Окойе можно было трактовать не только как страх и неприязнь, но и совсем иначе, например — как интерес или желание близости. Разумеется, ни о чём подобном она не помышляла, вот поэтому и стоило напасть именно с этой, неожиданной стороны. Эрик неторопливо обогнул несколько деревьев, словно запутывал следы, остановился напротив Окойе и негромко, почти дружелюбно спросил: — Не дают покоя мои шрамы? Хочешь узнать, откуда они? У меня их больше двух тысяч, каждый — чья-то жизнь. На самом деле я убил больше, но фиксировал только тех, кого видел точно. — Нечто подобное я и предполагала, — ответила Окойе. — Можешь рассмотреть их поближе, — Эрик протянул руку. — Мой король очень любезен, — Окойе поклонилась лёгким кивком, но в её интонации звучал совсем другой смысл, примерно такой: «Больной ублюдок!» Но интонацию Эрик проигнорировал, на полшага придвинулся ближе и шёпотом произнёс: — Ты можешь даже потрогать их... Он ловко обхватил Окойе руками, рывком прижал к себе и провёл языком по её губам. Окойе дёрнулась, ударила Эрика кулаками в грудь, оттолкнула что было силы и возмущённо прошипела: — Ты не смеешь! — Почему же? — с угрозой спросил Эрик. — У меня есть мужчина. — Мне всё равно. — Ты ведёшь себя как варвар, захватчик, а не как король! Эрику казалось, что где-то в его мозгу включился хитроумный датчик, который улавливал исходившие от Окойе волны гнева и расшифровывал её чувства. Она лишь хотела верно служить королю Ваканды, избраннику богини Баст, но не могла смириться с его поведением, оскорблявшим не лично её, а всё здешнее общество. Окойе приходилось принуждать себя к верности, она бесилась от невозможности быть честной. Эрик подумал, что было бы хорошо склонить Окойе на свою сторону, заполучить верность не формальную, а искреннюю. Она стала бы преданным и последовательным союзником, более надёжным, чем В’Каби, которым двигало лишь разочарование прежними правителями. Эрик примирительно поднял руки, шагнул назад. — Вольно, мадам генерал, расслабься. Присядь, поболтаем. Эрик не понял, почему его слова прозвучали так доброжелательно. Похоже, он проникся уважением к её чувствам и... не только уважением, но и симпатией. С чего бы?.. — Слушаю тебя, мой король, — Окойе села на скамью. — Это я тебя слушаю. Окойе не знала, о чём говорить с ним. Её удивило до потрясения то, что он так легко отступил. Мысли путались и появилась хилая, нелепая надежда на то, что новый король не был законченным сумасбродным мерзавцем. Н’Джадака немного подождал, Окойе молчала. — Ладно, думай. Он снова уткнулся в планшет и что-то читал. Окойе начала успокаиваться. Устав от переживаний, она просила у Баст тишины, но передышка была недолгой. Ветер принёс запах гари — тонкий, слабый и невыносимо горький — запах нависшей над Вакандой угрозы. Окойе с трудом дышала, сердце словно налилось свинцом и билось тяжёлыми, неуклюжими толчками. Кровь густела и засыхала, превращаясь в мелкую колючую крошку, застревавшую под кожей, в глазах, мышцах и в голове. Окойе, стараясь отвлечься и справиться с наваждением, вспоминала новомодную песню — дурацкую, но весёлую — Шури была от неё в восторге. Получилось. Окойе с облегчением выдохнула и решила заговорить о том, что больше всего ужаснуло не только её, но и всю Ваканду. — Король Н’Джадака, можно спросить? — Ко-ороль Н’Джа-да-ка... — плавно, нараспев повторил Эрик. Он поднял голову, заулыбался. — Звучит-то как сладко, меня аж развозит, но... сейчас мы не в тронном зале. Я ещё не привык отзываться на своё настоящее имя, оно долго было моей тайной, поэтому пока зови меня по-американски — Эрик. Спрашивай. — Почему ты приказал сжечь сердцевидную траву? Теперь никто не обретёт силу Пантеры и не защитит Ваканду. — Ваканда вполне способна защитить себя и без Пантеры. И даже больше, чем защитить. Пока я не сделаю то, что задумал, не будет никаких новых королей. Никто не должен помешать мне. Окойе прикрыла глаза и глубоко вдохнула, будто хотела прохладным ночным воздухом погасить обжигавшее до боли чувство безысходности, а в следующий миг наступило необъяснимое спокойствие, внезапное и всеохватывающее, словно ниспосланное сверху. Не стало ни злости, ни страха за будущее Ваканды, ни борьбы между долгом и другими чувствами, их сменило ясное, уверенное понимание того, что нужно сделать, чтобы всё снова было правильно. Окойе поднялась и резко направила на Эрика острие копья. — Ты сумасшедший! Ты хочешь разрушить всё, что Ваканда создавала веками! Ты не можешь быть королём! Эрик успел перепрыгнуть через скамью, острие до него не достало. Он потянулся к ожерелью, а Окойе перехватила копьё, приготовилась к бою с Пантерой. Пару секунд Эрик держал пальцы на застёжке, будто забыл, как активировать костюм. Тускло блеснули в темноте золочёные когтистые клинья, коснулись покатой спинки скамьи и беззвучно сползли вниз. Ожерелье легло на сиденье. Эрик вышел навстречу Окойе. — Чего ты ждёшь? Нападай. Попробуй... Он смотрел пытливо, неподвижным тлеющим взглядом. Окойе почудилось, что в черноте чужих глаз она увидела своё отражение, мелькнувшее тёмно-алой искрой. Руки окаменели, вернувшееся наваждение словно заковало их в тяжёлые кандалы, и копьё неизбежно клонилось к земле. Хотелось осыпать Эрика отборными проклятиями, но Окойе не могла произнести ни звука, губы мелко, бессильно подрагивали. Когда копьё опустилось, Окойе побрела в сторону скамьи. Эрик подошёл за ней, пристроился рядом и спросил тихо, но требовательно, с нажимом: — Почему ты передумала? — Так нельзя, — подавленно ответила Окойе, — ты был безоружен... — Нечто подобное я и предполагал, но, — Эрик усмехнулся, — вообще-то я был не совсем безоружен. Окойе недоумённо прищурилась. — Мои руки остались, а они тоже весьма смертоносное оружие, — объяснил Эрик, — но руки отстегнуть я не мог, я же не Кло. — Я не понимаю тебя, — устало шепнула Окойе, никак не среагировав на шутку. — Зато я тебя прекрасно понимаю. Для тебя важнее всего верность долгу, а для меня — моё дело, в которое я верю так же, как ты в свой долг. Как и у тебя, у меня есть принципы... — Странные у тебя принципы, — перебила Окойе, — твоё дело требует крови и насилия, ты хочешь захватить мир... — Изменить, а не просто захватить, — возразил Эрик. Их глаза встретились. Окойе выдержала взгляд Эрика. — Да, мои принципы отличаются от твоих, например, не запрещают мне убивать, в том числе, и безоружных. — Интересно, твои принципы тебе вообще хоть что-нибудь запрещают? — Да. Запрещают сдаваться и обманывать себя. Эрик придвинулся ближе и осторожно коснулся щеки Окойе, разворачивая её лицом к себе. — Ты не дослушала... Я теперь понял, почему ты мне понравилась. Мы с тобой очень похожи. Если бы судьба поменяла нас местами, то ты запросто была бы мной, а я — тобой. Мы — отражение друг друга. Окойе удивилась — Эрик говорил об отражении, словно знал о её недавнем наваждении. Почему-то это приятно тронуло, и Окойе впервые согласилась с ним: — Возможно, ты прав... — Ты слышала, что я сказал?.. — Эрик придвинулся совсем близко и провёл ладонью по её голове. — Ты мне нравишься, генерал Окойе. Она не шелохнулась. Эрик гладил её кожу мягко, неторопливо, постепенно перемещая ладонь с головы к лицу. Окойе не дёрнулась и тогда, когда он провёл пальцами по её губам, а потом потянулся к ней, чтобы поцеловать. Не было ни возмущения, ни неприязни, только ощущение того, что всё это — вполне логичное завершение сегодняшнего абсурда. Окойе обхватила запястье Эрика — слабо, нерешительно, словно не была уверена, что его нужно оттолкнуть. Эрик её опередил — надавил на ладонь сверху, прижал к своей руке. Окойе не понимала — не хотела она сопротивляться или у неё просто не осталось сил. Но понимала другое — завтра она пожалеет о том, что позволила Эрику крепко вцепиться в себя и не вырвалась, но до завтра было ещё долго. Эрику нравилось ощущать податливость Окойе и её прикосновения, которые становились всё горячее и продолжительнее. Он понимал, что завтра Окойе возненавидит его с новой силой, а значит, сейчас нужно бы остановиться, иначе — не видать ему союзника. Но в эти минуты Эрик мог сполна насладиться недоступным, редким в его жизни ощущением откровенности, обращённой к кому-то, кроме себя, надышаться ею допьяна и запомнить эти мгновения, чтобы потом иногда возвращаться к ним, словно призывать призрака-хранителя. Эрик понимал, что завтра, возможно, ему придётся убить Окойе, и был уверен, что сделает это без колебаний, но сейчас не хотелось думать об этом — до завтра было ещё долго.