Он ждёт

      Он ждёт прикосновения, так страстно желает, что в животе сладко трепещет от предвкушения, но всё-таки вздрагивает, ощутив его. Легчайшее, призрачной щекоткой мазнувшее по своду стопы, обогнувшее пятку и продолжившееся выше, по лодыжке, мягко, будто кисточкой. За ним хочется потянуться, почувствовать отчётливее, осознать реальность. Это не пальцы, точно нет. Перед глазами густая тьма, и Юра хорошо представляет веер из павлиньих перьев в смуглых пальцах, которым Отабек выписывает на его коже узоры. Касается колена, гладит по внутренней стороне обнажённого бедра, лаская, пробуждая томление, охватывающее тело, пока ещё ощущающееся лишь как тёплая волна, зарождающаяся где-то под рёбрами. Юра разводит бёдра, ощущая себя уязвимым, совершенно беззащитным перед всем, что может и хочет сделать человек по ту сторону мира, границы которого очерчены плотной повязкой на глазах, тихой расслабляющей музыкой в наушниках и ощущением пружинящего матраса, прогибающегося под его весом, когда Юра двигается. Он не связан, руки свободно раскинуты в стороны, словно приглашая в объятья. Но вместо тепла тяжёлого, сильного тела ему достаются лишь эти касания. Непривычные, незнакомые. Эфемерные, словно рядом нет никого и ему лишь чудится отголосок тепла, призрак дыхания на коже, к которому он тянется всеми оставленными ему чувствами. Кожа, кажется, реагирует даже на малейшее движение воздуха, на каждое прикосновение. Он судорожно выдыхает, ощутив ласку тонких пёрышек совсем рядом с членом. Но ощущение ускользает, перемещаясь выше, щекочет живот, заставляет дёрнуться и попытаться уйти от дразнящего прикосновения к рёбрам. Знает, что Юра боится щекотки, и делает это нарочно. Желание сжать пальцы, сломать перья, касающиеся раскрытой ладони, накатывает внезапно. Но не успевает даже шевельнуться, прежде чем ласковая щекотка перемещается на запястье, дразнит нежную кожу на предплечье. Каждое прикосновение отдаётся волной мурашек, сладкой дрожью во всём теле, собирающейся горячей тяжестью в пах. Веер продолжает своё путешествие по коже, раззадоривая, рождая в крови яркие искры возбуждения. Гладит, ключицы, шею, дернувшийся кадык, крыльями бабочки касается губ и исчезает. Чтобы вернуться через мгновение, повторяя нехитрую ласку по другой руке и ниже, поддразнив соски, мазнув по животу и заставляя судорожно вздохнуть от прикосновения к влажной головке. От этого ощущения всё тело встряхивает, словно ознобом, хотя прикосновение скорее угадывается, чем ощущается на самом деле. Но именно сейчас, когда осязание обострено до предела, хватает даже этого. Не настолько, чтобы потерять голову, но достаточно, чтобы завести. Как аперитив, лишь разжигающий аппетит перед основным блюдом. Ускользающие касания пробегаются по ноге и исчезают, оставляя наедине с неизвестностью. Мелодия в наушниках сменяется, и лишь поэтому Юра понимает, что время не застыло, будто в янтаре. Можно считать мгновения по переливам гитарных аккордов, льющихся в уши. Но больше не происходит ничего. Он не чувствует даже движения воздуха рядом с собой, словно Отабек просто стоит и смотрит. Может, так и есть. Юра мог бы позвать, но не услышит ответа за музыкой. Мог бы потянуться, пытаясь найти его во тьме, но Отабек попросил лежать спокойно и нарушать обещание не хочется. Он остался где-то там, среди света и звуков, готовясь к тому, о чём так просил.       Юру всё ещё пугает эта затея. Несмотря на то, что он знает, что Отабек не причинит вреда. Несмотря на все предосторожности, на то, что они готовились и он сам мог удостовериться, что это безопасно. Сейчас он уже ни в чём не уверен и крутит в голове стоп-слово, цепляясь за него, как за спасительную соломинку.       Но сначала в его тёмный крошечный мир вторгаются руки. Ласковые, скользкие от масла, осторожно массирующие кожу. Чуткие пальцы начинают движение от лодыжек и поднимаются выше, лёгкими поглаживаниями, несущими за собой тепло. Юра любит руки Отабека. Они могут быть такими разными. И расслаблять после напряжённого дня, нежить в объятиях, даруя чувство защищённости, что бы ни происходило вокруг, и сводить с ума, доставляя яркое удовольствие, доводя до криков и хриплых стонов.       Он вскидывает бёдра навстречу, когда ладонь накрывает набухший твёрдый член. Отабек не торопится убирать руку, сжимает пальцы вокруг ствола чуть сильнее и делает несколько движений. Размазывает по коже вязкие капли смазки. Ритм медленный, тягучий, как мёд, вторящий музыке, словно он тоже слышит её или помнит до последнего аккорда. И Юра не сдерживает разочарованный стон, когда его лишают этой ласки. Он не может видеть лица Отабека, но готов поспорить, что тот улыбается. Ладони выписывают круги по животу, без нажима скользят по груди, подушечки пальцев задевают соски, дразнят, слабо пощипывают. Юра всегда думал, что они не очень-то чувствительные, но сейчас захлёбывается вздохом и выгибается, подставляясь прикосновениям. Тихо стонет, почувствовав, как ладони разделяются, гладят руки от плеч к запястьям. Ловит пальцы в захват, переплетая со своими и не давая ускользнуть. Губы обжигает чужое дыхание, чуть сбившееся, и только этого хватает, чтобы почувствовать себя отмщённым. Отабеку нравится то, что он делает. И он тоже возбуждён, пусть целует сухо и коротко, но в движении губ и в ритме дыхания Юре чудится беззвучное: «Люблю тебя», прежде чем он освобождается, мягко, но решительно. Его не хочется отпускать. Всё это игра, чувственная, интимная, до безумия доверительная, хотя она и пугает неизвестностью. Лишь знание, что согласился на это сам, увидев, с каким восторгом Отабек смотрел вчера, когда они готовились, не даёт остановить его. Это Юра тоже проверил в самую первую сессию. Отабек действительно прекратил, мгновенно, без споров и сомнений. Но он чувствовал себя после таким виноватым, заметив печаль во взгляде Отабека, что больше никогда не пользовался этой своей властью. И сейчас не будет. Отабек знает, что делает, а Юра ему доверяет. Отпускает его пальцы и вздыхает, когда губы прижимаются к щеке, в лёгком поцелуе. Он знает, что будет дальше, и пытается сосредоточиться на музыке, не думать, не накручивать себя раньше времени.       Юра чувствует, как по спине бегут мурашки. От томительного ожидания бьёт озноб, словно от холода, хотя в комнате тепло.       Первый обжигающий поцелуй воска на груди вызывает невольный вскрик. Больше от неожиданности, чем от боли. Всего лишь маленькая капля, первая из множества, горячим дождём проливающихся на кожу, но Юру встряхивает, и кажется, что именно эта, первая, прожигает насквозь и застывает напротив сердца тлеющим угольком. Ноздри щекочет запах плавящегося воска, и он старается угадать, куда упадёт следующая капля, постепенно привыкая к горячим брызгам. Они быстро остывают, стягивая кожу тонкой плёнкой, ломкой, отходящей от малейшего движения и причиняющей тёплую боль, непохожую на обычные ожоги. Она отзывается томлением внизу живота. Вместе с ней приходит удовольствие, неожиданно яркое, густо замешанное на адреналине, когда воск капает в каком-то сантиметре от соска. Но Отабек отводит руку, и следующая капля обжигает кожу ниже, уводит жаркой лаской по животу, заполняет воском пупок, и Юра напрягается, больше всего опасаясь, что Отабек захочет покрыть воском и член. Но несмотря на опасную близость, он лишь дразнит. От этой мнимой опасности, от причудливого переплетения боли и удовольствия судорожно сокращаются мышцы пресса. Юра тихо хнычет, чувствуя, как щекочущее тепло под рёбрами медленно, но верно оформляется в настоящее возбуждение, жарко, жарче растопленного воска отдающееся пульсацией крови в член и прохладными каплями, сочащимися из головки, на живот. Но он не смеет пошевелиться. Сейчас он холст, на котором Отабек рисует одному ему ведомую картину слезами свечей. Юра знает, что воск алый и застывает на коже каплями крови. Вчера это казалось забавным, он даже пошутил, не хочет ли Отабек провести какой-то сатанинский ритуал под видом сессии. Но сейчас голова идёт кругом, стоит представить, как светлую кожу на бёдрах покрывает кроваво-красная плёнка. И полный тёмного и опасного огня взгляд Отабека, почти осязаемый. Возможно, это всего лишь игра воображения, но в неё хочется верить. Вчера он смотрел так, что можно было сгореть только от этого взгляда, безо всякого огня. И сейчас он сгорает. От слишком сильных ощущений, рвущих на части, пробуждающих неведомые раньше грани чувствительности тела, обострённые до предела. От того, насколько он уязвим, распятый оковами данного слова перед Отабеком, и от того, сколько власти над ним имеет на самом деле.       Лишь мелодия в наушниках, не меняющаяся всё это время, даёт понять, что чувственная пытка длится совсем недолго. И заканчивается неожиданно. Он ждёт. Ждёт прикосновения, поцелуя, хоть чего-то, и не может дождаться. Ему мерещится дуновение ветра, холодной щекоткой прокатывающееся по разгорячённой коже. А потом матрас рядом проседает под тяжестью Отабека и Юра вздыхает, чувствуя, как он осторожно подцепляет пальцами тонкую ломкую корочку на груди, избавляя от тянущего чувства, рождая первый стон, вибрацией в горле. Кожа чувствительно отзывается на прикосновения, на ласку чутких подушечек, на то, как он проводит по следу, наверняка розовому, как любой ожог, ногтями. Они коротко острижены и лишь немного царапают кожу, добавляя прикосновениям сладкой горечи. Чем меньше остаётся воска, тем больше его ведёт. Он чувствует себя бабочкой, освобождающаяся из тончайшего кокона. Юра готов стонать, кричать, умолять и угрожать, лишь бы Отабек больше не дразнил его. Но на смену огню приходит не тёплое прикосновение рук, а обжигающий холод. Ледяной кубик остужает горящую кожу, дразнит напряжённые соски, заставляет ахнуть от прикосновения к головке. Очерчивает искусанные губы и нет сил удержать в груди стоны, сливающиеся в один долгий, слитный, пополам с мольбами. Тело предаёт, его рвёт на части от резкого контраста всё ещё хранящей тепло кожи и льда. Нервные окончания горят и сходят с ума от влажных холодных прикосновений пальцев и долгого, томного поцелуя, которым награждает его Отабек, увлекая в пьянящий, медленный танец языков и губ. Он ложится, позволяя, наконец, почувствовать тяжесть своего тела, выгнуться навстречу, потереться бёдрами о бёдра, чувствуя его твердость и влажное пятно на тонкой ткани, разделяющей их. Тянет вверх повязку, и Юра жмурится до цветных кругов под веками от неяркого, но бьющего по глазам света. Он улыбается и смотрит так ласково, с таким обожанием, что это смущает. Позволяет вытащить наушники и уже не угадать, а услышать щемяще-нежное: – Рахмет, жаным*, – Юра чувствует, как становится горячо щекам от прикосновения губ к ладони, от того, сколько чувств Отабек вкладывает и в жест, и в слова. Хриплый шёпот пускает по коже мурашки, а щекам становится жарко от тёплого резковатого звучания чужого, но успевшего стать таким знакомым, языка. Юра торопится в поцелуе выразить всё то, чему не может найти названия, подобрать уместные слова. Отабек понимает. Он всегда всё понимает, даже то, чего Юра сам не осознаёт. Это и злит, и смущает, и, в то же время, Юра ни за что не променяет его ни на какие сокровища мира. Потому что только Отабек может сразу после такого приступа нежности прикусить губу и ухмыльнуться, дерзко, опасно, словно какой-то тумблер внутри переключается и место ласкового, заботливого парня занимает демон-искуситель во плоти. Его хочется до боли, до крика. Целовать, голодно, до крови из неосторожно прокушенной губы, окрашивающей поцелуи ноткой общего безумия. Сорвать с крепкой задницы трусы, нетерпеливо ёрзая, втираясь кожа к коже, стискивая ладони на ягодицах. Раздвинуть ноги, подталкивая к себе, стонать в поцелуй. Недовольно фыркнуть, когда он освобождается из хватки обвивших талию ног, и позволить перевернуть себя на живот, грубовато, резко. Юра прогибается в пояснице и смотрит через плечо, тонет в густой тьме вожделеющего взгляда, которым Отабек награждает его задницу. Вскрикивает, слабо, глуша звук в подушке, почувствовав шлепок, увесистый, болезненный, но лишь разжигающий огонь внутри ещё сильнее, в ревущее всепоглощающее пламя. В нём сгорают последние остатки самоконтроля и приличий. Он стонет в голос, подставляясь под чувствительные укусы, остающиеся на коже быстро исчезающими следами, отпускает себя и скулит, когда Отабек втягивает в рот яички, вылизывает и прихватывает губами чувствительную кожу, ведёт языком между ягодиц, дразнит, толкаясь в неподатливый анус. Разводит мягкие половинки в стороны и отстраняется на какое-то мгновение, прежде чем Юре приходится закусить угол подушки, чтобы не вопить в голос от восторга, потому что ощущения разрывают тело на части. Трение всё ещё зудящей после игры кожи на груди о простыню, сильные руки на ягодицах и то, как Отабек безжалостно трахает его языком, вылизывает изнутри, сильно прижимаясь губами, преодолевая сопротивление мышц, на несколько мгновений лишая возможности не то что думать, дышать, от накатывающей волны бешеного, выжигающего изнутри удовольствия. А потом лишает его этой мифической Нирваны, лишь немного отстраняясь и лаская тонкую кожу вокруг входа. Юра сам не понимает, что он бормочет, о чём просит сквозь стоны. Отабек – мастер подразнить, распалить настолько, что оргазм приносит не удовольствие, а опустошающее освобождение от мучительного возбуждения, со слезами и хриплыми рыданиями, стальными обручами сдавливающими грудь.       Юра словно антенна, чёртов громоотвод, собирающий на себя каждый разряд молнии. Только вместо высоковольтного тока – тягучие, сладкие волны наслаждения, хриплые тяжёлые выдохи, его собственные и Отабека, от которых его трясёт, и колени превращаются в желе. Он не знает, не помнит, когда на смену языку приходят скользкие пальцы, но насаживается на них с отчаянной решимостью, взвыв, когда подушечки безошибочно находят простату и гладят, доводя до безумия, заставляя гнуться и кричать, срывая голос от восхитительно яркой вспышки возбуждения. Он чувствует каждое движение нешироких фаланг, то, как натягивается тоненькая кожа от проникновения, и хочет большего. Всего Отабека, чтобы он перестал контролировать всё вокруг. Хватит контроля, он хочет страсти, дикой, первобытной, сметающей всё на своём пути, как цунами. – Пожалуйста. Блядь, Бека, пожалуйста, – на одной ноте, хватаясь за сильное запястье, выгнувшись до боли в пояснице. – Пожалуйста, что? – тихим смешком на ухо. Опасно проезжаясь зубами по кромке, обжигая тонкий хрящик тяжёлым дыханием. – Хочешь чего-то?       А пальцы продолжают терзать и растягивать, и хочется ударить его, за то, как невозмутимо и насмешливо звучит его голос. – Хочу тебя, – шёпотом. – Что? Я не понимаю, чего ты хочешь, – так вот в какую игру он хочет поиграть. Юра рычит сквозь зубы от бессилия и злости. – Трахни меня! Выеби! Насади на свой чёртов хуй! Что ещё ты хочешь услышать?! – отчаянным стоном, чувствуя, как Отабек жарко выдыхает в шею. Пальцы легко выскальзывают из растянутого тела, и к заднице прижимается горячая головка, пачкая кожу влажными росчерками смазки. Отабек покачивает бёдрами, лишь имитируя проникновение, вжимаясь между ягодиц, легко скользя по смазке, по собственной слюне, целуя и кусая шею, ухо, щёку. Горячий, тяжёлый, словно испускающий всем телом тяжёлые волны желания, заразительного, кружащего голову и крадущего дыхание. Прижимается губами к впадинке за ухом, обхватывает ладонью изнывающий без внимания Юрин член и толкается в расслабленное, растянутое тело, принимающее его легко, почти без сопротивления. Юра сжимается, отпускает протяжный, сладкий стон и льнёт к Отабеку, ближе, крепче, спиной к груди, ягодицами к сильным бёдрам, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра, ни молекулы воздуха, выгоревшего от обоюдного желания. Он ждал слишком долго. И теперь упивается каждым мгновением разделённого удовольствия, выпитых с губ стонов, движений вне ритма, навстречу друг другу, нетерпеливых, хаотичных. Сплавляясь в единое целое, обращаясь к самым глубинам своих желаний. Сейчас нет места нежности и терпению, ногти оставляют саднящие следы, кожа расцветает кармином и багрянцем под жадными поцелуями и укусами. Юра повинуется властным рукам, опрокидывающим на спину, послушно устраивает ногу на его плече, желая лишь заполнить пустоту, вновь ощутить его всем своим существом, и окончательно теряется в наслаждении, переполняющем, захлёстывающем с головой, ощутив вторжение.       Оргазм подступает быстро, прокатываясь по телу крупной дрожью, царапая горло немым криком и оседая на коже тёплыми каплями. Его всё ещё потряхивает и тонко-тонко звенит в ушах, когда Отабек хрипит и замирает, крепко сжимая пальцы на лодыжке. Юре хочется потянуться и разгладить пальцами страдальческий излом бровей, прижаться губами к глубокой морщинке между ними. Он чувствует и горячую пульсацию, и тепло, разливающееся внутри. Дрожь, прокатывающуюся по телу Отабека. Как заворожённый, следит за дёрнувшимся кадыком, когда он сглатывает. И знает, что в эти мгновения любит его, как никогда. И готов исполнить даже самое безумное желание, потому что в эти игры играют двое и это значит, что Отабек, при всей своей независимости, принадлежит только ему, телом и сердцем, навсегда. * Спасибо, душа моя (каз.)