Всему своё время

Когда Такао защелкнул наручники на последнем бандитском недотёпе, первый как раз болезненно прокряхтел в надетый на голову мешок и зашевелился. Браслеты звонким эхом заскреблись по стальной трубе. — Готово, — сообщил Такао. Отряхнул руки, поправил ворот рубашки. — А у тебя как успехи? Мидорима молчал, его собеседник молчал тоже. Только сочился ненавистью на весь белый свет и, кажется, бесстыдно проклинал мирскую несправедливость. Такао вернулся из тёмного, пропитанного пылью и влажностью угла подвального зала к светлому пятну. Всё-таки столь огромному помещению одной жалкой лампочки явно не хватало. — Ребят, — сказал Такао снисходительно, засунув руки в карманы брюк, — сложно построить диалог без единого слова. Блондин с бесформенным ежиком на голове и нелепой татуировкой на шее с силой сжимал зубы и смотрел на Мидориму так, что становилось ясно — он всей душой желает ему самой долгой и мучительной смерти. А из рук Мидоримы ему промеж глаз смотрело дуло пистолета. Мидорима стоял под скудным лучом освещения с абсолютно нечитаемым лицом. — Последний раз спрашиваю, — холодно сказал он, — где заказчик? Парень засопел тяжело, пытаясь уничтожить Мидориму одним взглядом. — Ладно! — рявкнул он, когда ничего не вышло, и зло раздул ноздри. Конечно, нашел с кем соревноваться в убийственности взглядов. Мидорима в этом чемпион. — Мы договорились встретиться к югу от военной базы, там дом в горах. Понятия не имею, какой там адрес и есть ли он вообще, могу только дорогу показать. Мидорима продолжал бесстрастно держать парня на мушке. Можно подумать, он так просто поверил бы. С другой стороны, разнообразия вариантов на данный момент не было, поэтому, выждав, Мидорима убрал палец с крючка и опустил ствол. И через секунду — один миг — выстрел грохнул так, что заложило уши. Мидорима успел только напряженно замереть, застыть, будто без дыхания, без биения сердца. Превратился в каменный сгусток испуга. Парень настырно постоял — словно даже умирать упрямился, — а затем рухнул на пол, нож звякнул блестящим лезвием и отскочил в сторону. Такао презрительно глянул на круглое отверстие у того в виске и мстительно прищурился. — Наивный, — с чувством произнес он, убрал пистолет и поправил пиджак. Покушаться на жизнь Мидоримы прямо у него под носом — какая несуразная глупость. Мидорима оттаял, выдохнул. Снова сделался невозмутимым, сдержанным, сунул ствол в кобуру. — Этот был единственным информатором, — безразлично заметил он и кивнул в темный, слабо шебуршащий угол. — Те ничего не знают. «Те» и правда ничего не знали. Ни об истинных планах почившего главаря, который собирался всех кинуть и улизнуть с миллионом баксов, ни о том, кто прикончил — им же во благо, между прочим, — их неумелого лживого босса. — Ну и пусть, — легкомысленно отозвался Такао, взял кейс и, победно улыбнувшись, ласково погладил холодную полосу кожаной отделки. — Мы и сами позаботимся об этих бесхозных малышах. Мидорима глянул на него выразительно, осуждающе, как на мальчишку-хулигана, но ничего не сказал. Да и что тут скажешь? Явились двое неизвестных наёмников, хлопнули неудавшегося бандита и заботливо приютили миллион долларов. И Такао был искренне готов подойти к опеке со всей ответственностью. Номер в гостинице Мидорима взял дорогой и просторный. И на шестнадцатом этаже, потому что на этом настоял Такао. Он вообще всегда — при любом удобном случае — выбирал это число, ну или на крайний случай десятку или шестерку. Но с балкона шестнадцатого этажа смотреть на ночной город, полный энергии и ярких огней, куда приятнее. Особенно если в руке бокал хорошего шампанского, а за спиной по всей комнате рассыпан миллион долларов. Просто Такао не мог не распотрошить каждую пачку и не устроить фонтан из денег, ликующе и злорадно смеясь. Купюры были повсюду: на кровати, на полу, тумбочках и даже на торшере. Взгляд Мидоримы в тот момент с укором говорил «вот и твоя забота». Такао пожал плечом как ни в чем ни бывало, торжественно вынул бутылку из ведерка со льдом и официально начал церемонию празднования. — Пригуби еще немного, — посоветовал он, лениво обмахиваясь веером из сотенных купюр. — Обалденный вкус. Мидорима стоял рядом, устало оперевшись на парапет, и смотрел куда-то вдаль — отстраненный, задумчивый. Не сразу обернулся к Такао, затем глянул на свой бокал. Помедлил и влил в себя шампанское. — И правда, — без особой радости согласился Мидорима. Потянул узел галстука, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке. Взял со столика бутылку и долил себе еще. — Ты чего такой угрюмый, — не то спросил, не то сделал замечание Такао. — Посредника Ханамии убрали, денежки его у нас — скоро он сам вылезет из своей норы прямо к нам в руки. Мидорима вздохнул, покачал бокал. Пузырьки зашипели, поднимаясь тонкой пенкой по стеклу. — Вот именно, — сказал он. — Я все еще поддаюсь на твои провокации и не уверен, что это правильно. Конечно, Мидорима говорил о деньгах, которые им не принадлежали, но которые Такао самовольно прикарманил в самых благих целях и из соображения «так будет быстрее и проще, Шин-чан». Мидориме эта идея не нравилась. Зато она очень нравилась Такао, а если Такао что-то «очень» — этому не может противостоять никто. Когда-то в старшей школе у него случился приступ «очень» в отношении Мидоримы. И позже — вскоре после выпускного — Мидорима сказал, что с тех пор его жизнь была предрешена вопреки всем гороскопам. — Да ладно, спустя столько-то лет? — хохотнул Такао и шлепнул хрустящим веером Мидориме по руке. — Давно пора было смириться, — заметил он и сделал глоток, шампанское приятно покалывало язык и мягко пригревало в желудке, расслабляло после такого насыщенного дня. То, что нужно. — Да, кажется, уже, — ответил Мидорима, и Такао заметил на его лице тень ностальгической улыбки. Мидорима смирился с выходками Такао, с его болтовней, с его неуёмной энергией, которую бы «в мирных целях, но ладно, и так терпимо». Мидорима смирился с тем, что он для него «очень», и, вообще говоря, на судьбу не жаловался. Такао отложил свой тысячедолларовый веер на столик, поставил рядом бокал. Подошел к Мидориме близко-близко, умостил подбородок у него на плече, рассматривая строгий профиль. — Давай на сегодня ты перестанешь думать, — ласково предложил Такао, — и немного отдохнешь. Он забрался руками под пиджак Мидоримы, провел по пояснице — одежда тихо зашуршала. Такао медленно поднялся до лопаток, обводя позвонки, проминая пальцами каждую напряженную мышцу. Мидорима поддался этим прикосновениям, выпрямил спину, прикрыл глаза. Он как-то раз сказал, что у Такао пальцы как когти — слишком острые. Однако спустя минуту растекся на кровати, словно подтаявшее желе, и блаженно велел не останавливаться. С тех пор пальцы Такао стали первым лекарством от натянутых нервов Мидоримы. Другой рукой Такао гладил его грудь и неторопливо расстегивал пуговицы на рубашке — одну за другой, задевая пальцами теплую кожу. Мидорима всегда остро реагировал на прикосновения, когда был напряжен, и в такие моменты Такао просто не мог себя заставить оторваться от него, от его тела — чувствительного, восприимчивого, отзывчивого. Есть вещи выше его сил. Мидорима расслаблялся на глазах, дыхание его становилось медленным и почти незаметным, шум автострады на шестнадцать этажей ниже заглушал его. А вскоре Мидорима, не открывая глаз, осушил бокал, повернулся к Такао и прижался к его губам своими. — Пойдём, — сказал Такао. И потянул Мидориму в комнату. Они раздевали друг друга не спеша — выпитое расслабляло, позволяло отпустить лишние мысли после тяжелого дня и просто наслаждаться друг другом. Такао выпутался из рукавов и снова потянулся за поцелуем, расправляясь с последними пуговицами на рубашке Мидоримы и бросая ее куда-то на пол к своему пиджаку. И совершенно плевать, что «от кутюр» и идеально выглажена. — О, да, — довольно заулыбался Такао, пожирая глазами голый торс Мидоримы с вертикальным росчерком черного галстука. Этим личным фетишем он пренебречь не мог. Он провел ладонями вверх по тёплой груди, затем — вниз, огладил пряжку ремня. Помедлил секунду и молча подтолкнул Мидориму на постель, прямо на миллион долларов, сразу забираясь сверху. — Ты такой охуенный, Шин-чан, — выдохнул Такао ему в губы и запер свои слова поцелуем — чтобы Мидорима прочувствовал их вкус, чтобы проглотил их. Купюры жалобно шелестели и покалывали колени через тонкие брюки, но Такао на такую ерунду внимания не обращал. Он выгибался под сильными руками, прижимаясь к тёплой груди, гладил и целовал шею Мидоримы, ощущая, как пульсирует вена. Мидорима бы тоном опытного врача сказал что-то вроде «общая сонная артерия», но Такао было плевать. Мидорима, еще со школы проявляющий интерес ко всему околомедицинскому, однажды попытался привлечь к этому и Такао. Такао стойко продержался целый месяц, отважно бился с основами анатомии, принципами работы человеческого организма, а тайком — ради хоть какого-то развлечения — выучил точки на теле человека, воздействие на которые нарушает моторику, обездвиживает или вообще вырубает подопытного на какое-то время. Проверил он свои познания, естественно, на Мидориме и, конечно же, без всякого предупреждения. С тех пор Мидорима решил, что учить Такао медицине — себе дороже, поэтому занятия прекратил сам. Он не знал, что Такао накачал себе разнообразных пособий на телефон. Не знал и того, что он выучил все кости, сухожилия и расположение органов и в случае необходимости этими знаниями легко мог воспользоваться. По крайней мере, на противнике. Применять свои навыки на Мидориме, благодаря которому, в общем-то, и втянулся во всю эту медицинскую лабуду, хоть и в интересных исключительно ему самому направлениях, Такао посчитал нечестным и вообще бессовестным. Зато теперь он мог оказать первую помощь или поставить укол. А еще чуть лучше делал массаж. Против этого Мидорима, слава богам, ничего не имел. Едва-едва надавливая, Такао провел по венке большим пальцем — дыхание Мидоримы споткнулось где-то на выдохе, рука сжалась на боку Такао. Он подцепил у плеча галстук, ослабил узел. Еле удержался, чтобы не потянуть Мидориму на себя. Всему свое время. Такао оторвался от его губ, выпрямился. Ремень Мидоримы звонко клацнул пряжкой, почти оглушительно в обволакивающей тишине. Мидорима сжимал и разжимал пальцы на бедрах Такао, словно сдерживал себя, словно это движение помогало успокоить дыхание. Мидорима лежал с закрытыми глазами и слабо хмурился, Такао видел его ресницы — длиннющие, бесконечные — они подрагивали под стеклами очков. Казалось, на внутренней стороне век он до сих пор видит кадры прошедшего дня и никак не может от них отделаться — всё думает, думает, анализирует что-то там в своей голове. В такие моменты Такао искренне сочувствовал его неумению самостоятельно переключаться между работой и отдыхом. Он припустил брюки Мидоримы и накрыл ладонью горячий стояк поверх белья. Пальцы на бедрах сжались чуть крепче. Такао наклонился, отполз назад и поймал губами спрятанную под тонкой тканью головку. Мидорима шумно вдохнул носом, грудь его поднялась, наполняясь воздухом. Он любил такие ласки на грани прикосновения. Когда ещё осталась тонкая преграда в виде одежды, но от этого всё ощущалось только острее, четче. Тело само реагировало на каждое касание. Мидорима однажды позволил Такао самому почувствовать. С тех пор Такао этот этап прелюдии старался не пропускать. Он провел губами вниз вдоль члена, едва касаясь. Затем обратно, медленно выдыхая, тронул кончиком языка мокрое пятнышко от выступившей смазки — чуть-чуть прохладное, остуженное воздухом, а через секунду уже тёплое от дыхания Такао. Ладонь опустилась на затылок мягко, пальцы царапнули линию роста волос. По спине Такао вдоль позвоночника пробежали мурашки, стягивая кожу. Такао надавил языком на влажную точку, чувствуя упругую твердую головку и солоноватый привкус. Мидорима шумно выдохнул и облизал губы. Когда он так делал, Такао с трудом находил в себе силы сохранять самообладание. Потому что Мидорима — вспотевший и облизывающий влажным блестящим языком сухие губы — «очень» ещё со школы. Какая-то недовольная банкнота царапнула локоть Такао, когда он заерзал, просовывая руку в раскрытую прорезь ширинки. Он массировал мошонку, едва-едва сжимая её, а зубами легко прикусил головку через тонкую ткань. Хватка на затылке Такао усилилась, собирая волосы в кулак, Мидорима сдавленно замычал и затих, словно его лёгкие отказались работать. Такао гладил его между ног и оставлял невесомые поцелуи на белой коже вдоль резинки трусов — натянутая между бедренных косточек, она оставляла под собой пустоту, крошечное расстояние до плоского живота Мидоримы, и живот его вздрагивал, напрягался, когда Такао нырял кончиком языка в эту пустоту. Такао туманно думал, что мог бы наблюдать это вечно. А потом Мидорима отпустил его волосы и подцепил большим пальцем резинку трусов. Однако ничего не сделал. Как будто хотел снять белье, но передумал. Или просто не смог себя заставить совершить это простое движение, будто рука не слушалась, и Мидорима держался за эту узкую резинку как за спасительную связь с реальностью. Такао знал эту его привычку — Мидорима всегда пытался контролировать всё, в том числе себя, даже когда в этом не было необходимости. Привычка, которую нельзя просто взять и выключить, и Такао относился к ней снисходительно. В конце концов, он был тем, кто сокрушил множество остальных. Например, вставать рано утром даже в выходной, перематывать пальцы тейпом, да даже гороскопы исчезли после того, как Такао доказал, что его удачи с лихвой хватит на двоих. Мидорима долго отказывался отдать коробки с накопленными талисманами в городскую больницу несмотря на то, что Оха-Аса уже не смотрел. Такао порывался втихую отвезти их сам, но на такое преступление духу у него всё равно не хватало. Мало ли. А потом в один из вечеров Такао вернулся домой, а коробок как ни бывало. Думал, Мидорима спрятал. Мидорима, в общем-то, мог. Но он протянул Такао телефон, с экрана которого смотрели радостные пациенты с новыми игрушками в руках, и эти игрушки Такао узнал бы из тысяч. С того дня Такао убедился, что за мужество Мидориме смело можно вручить медаль. Такао улыбнулся своим воспоминаниям, как мечтательный идиот, но когда кончиком языка дотянулся до горячей гладкой головки, Мидорима коротко вдохнул и двинул бедрами едва-едва — тень движения, от которой жар разлился от низа живота по всему телу, и это жар обжигал изнутри и подстегивал, как будто торопил. Такао чертовски захотелось прикоснуться к себе, но он терпел. Всему свое время. Вместо этого он сжал руку Мидоримы — ту самую, которая замерла между двумя действиями, — а затем сам потянул вниз его белье. Розовая кожа блестела каплей смазки, Такао не успел подумать даже, слизнул её и сразу вобрал член в рот, плотно обхватывая губами и языком. Мидорима, казалось, все эти секунды не дышал, потому что в тот момент его напряженный выдох очень напомнил Такао придушенный, зажатый в груди стон. Такао придерживал член у основания, направлял его себе в рот, додрачивая крепким кулаком. Руки давили на затылок, сжимали волосы, и Мидорима в пытке наслаждения загонял член в самую глотку. Сдерживать спазмы и кашель Такао научился давно. Не так виртуозно, конечно, как порноактрисы, но тоже вполне неплохо. И временами казалось, что Мидорима этим охотно пользуется. Но Такао, в общем-то, не возражал. Он глянул на Мидориму из-под челки. Тот любил наблюдать, как Такао делает ему минет, и сейчас его затуманенный возбуждением взгляд застыл на лице Такао. От такого взгляда в сознании оставалась лишь гулкая пустота, ни одной приличной мысли. Такао выпустил член изо рта и, неотрывно смотря Мидориме в глаза, широким мокрым движением языка провел от основания до конца, играя с уздечкой, обводя головку по кругу. — Чёрт, — Мидорима снова облизал губы и уронил голову на кровать. В паху скрутился комок возбуждения, Такао сидел на коленях Мидоримы и прекрасно чувствовал неясные движения его ног — неосознанные попытки согнуть их, чтобы было удобнее, чтобы можно было упереться в пружинистый матрас и… Такао поднялся с постели, несколько мятых сотен долларов свалились на пол. Он ловко стянул с Мидоримы брюки и белье, успел заметить его зажатые кулаки, комкающие хрустящие купюры, движения его кадыка, когда Мидорима сглатывал напряжённым сухим горлом. Голый, разгоряченный Мидорима Шинтаро на фоне миллиона баксов — зрелища более потрясающего, пожалуй, и не существует. Такао забрался на кровать между разведенных ног. Тонкая, почти незаметная в тёплом свете испарина проступила на груди и животе Мидоримы — по линиям рельефа мышц, под каждым кубиком пресса. Такао обязательно слижет её. Чуть позже. Мидорима приподнялся на локтях и, едва стоило Такао накрыть его член своим ртом — да что уж, лишь коснуться дыханием, — Мидорима подкинул бёдра, толкаясь глубже. Такао мысленно усмехнулся и прикрыл глаза. Мидорима крепко удерживал голову Такао, не позволял отстраниться и, задевая верхнее нёбо, трахал его до задней стенки горла. Такао жмурился, смаргивал выступившие слезинки, но терпеливо выдерживал. Он знал, Мидориме нужен был этот триггер, нужно было отпустить себя, чтобы ощущения отключили разум, позволяя взять передышку, оставить за стенами этого номера слежку, погони и грохот стрельбы по бронированным стеклам. А здесь отдаться наслаждению. И именно Такао был переключателем между этими двумя мирами, а еще — неизменной единицей в обоих из них, основной константой в жизни Мидоримы Шинтаро. Этим, пожалуй, можно гордиться. Такао насадился горлом до основания, и теплая густая сперма заполнила рот, потекла по губам и члену. Часто дыша носом, Такао глотал её на последних рваных толчках. Кулак на его затылке разжался не сразу, влажная ладонь мягко скользнула по щеке. Такао еще раз облизал головку, дыхание Мидоримы дрогнуло от прикосновения к чувствительной после оргазма коже. Мидорима дышал тяжело, запрокинув голову, открывая белое горло. В паху Такао почти болезненно клубилось возбуждение, когда он вспоминал, как гладил это горло и сходил с ума, чувствуя собственный член в глотке Мидоримы, в тесном жару, когда плавно двигал бедрами вперед-назад, слушая, как хлюпает слюна у него во рту. Много слюны. Мидорима тогда тоже лежал на спине, едва свесив голову с кровати, и его губы, скулы и подбородок густо блестели. Такао заставил себя отлепить взгляд от его лица, от голубой линии на шее и черной полосы галстука, которая тянулась вниз к самому пупку, почти до головки — тоже блестящей и покрасневшей. Такао смахнул предплечьем влажную челку со лба, вытер рот. Глаза уцепились за белую каплю спермы на коротких чёрных волосках. Капля была крупной, смешанной со слюной Такао, и он глянул ещё раз на приходящего в себя Мидориму. — Полегчало? — заботливо поинтересовался он, в предвкушении покусывая нижнюю губу. Мидорима молчал, пытался отдышаться. Затем открыл глаза, глядя куда-то в потолок. — Будто ты не знаешь, — ответил он. И когда снял очки и не глядя передал их Такао, чтобы тот отложил их на тумбочку, Такао забыл обо всём на свете. Мидорима это будто почувствовал, хотя, конечно, он просто насквозь видел Такао. По его лицу скользнул призрак улыбки, отголосок удовлетворения и ожидания. Такао мазнул языком по пересохшим губам. Подхватил белесый сгусток пальцами и опустил руку ниже, между ягодиц, другой рукой расстегивая свои брюки. И с упоением представлял, как вскоре будет жёстко удерживать Мидориму за галстук и трахать, не сводя с него глаз.