Галактика Пак Чимин

      В комнате приятный полумрак. Светильник в аквариуме сквозь волнующиеся водоросли отбрасывает причудливые тени на потолок. Чонгук лежит, мелко дрожа, на кипенно-белых простынях, поплывшим взглядом уставившись в потолок через сильное плечо нависающего чёрной тенью тела, и видит звёзды. Короткие пальцы, издевательски медленно ласкающие его плоть, в мыслях в синем киселе холодного космоса смешивают млечный путь с загнанными под веки вспышками сверхновых. Он не слышит — скорее чувствует, что грудь его рождает низкий, утробный звук, дрожащий где-то под Адамовым яблоком и скатывающийся с кончика языка на сухую корочку приоткрытых губ.       Чонгука размазывает так, что он перестаёт понимать, где заканчиваются его пальцы и начинается простынь, которую они так отчаянно сжимают. Где-то на грани сознания мелькает издевательская усмешка полных покусанных губ, и Чон распахивает глаза, встречаясь с врезанным в память образом наяву. Те самые губы что-то говорят, и он чувствует, как слова горячей плёночкой оседают на его коже, но смысл их так далеко, что Чонгук даже не пытается поспеть за ним. Зачем, если в зрачках напротив видна собственная, покинувшая тело душа?       Сколько раз за ночь Чонгук уже терял сознание? Один? Два? А может, это было не сегодня, может, это было несколько дней назад? Чон уже ни в чём не уверен. Он так чувствителен и потерян в своих ощущениях, оглушён той режущей болью, которая исходит от полыхающих пожаром нервов, что забывает иногда дышать.       Но Чимин, ласковый и жестокий Чимин, не даёт ему окончательно потеряться в себе. Он устанавливает правила, ведёт, не спрашивая разрешения, и Чонгук ловит себя на том, что с каждым разом сопротивляется всё слабее. Лишь бы снова увидеть тень от дрожащих ресниц на порозовевших щеках; лишь бы снова коснуться твёрдого плеча с напряжёнными под бархатной кожей мышцами; лишь бы снова отравиться чужой сладкой слюной, что жадный язык собирает из горячего рта; лишь бы лежать разбито под телом другого мужчины, умолять и плакать из-за гиперчувствительности; лишь бы снова смотреть на Вселенную на потолке через покрытое испариной плечо.       — Ну-ну, малыш, соберись, ещё немного, — горячий шёпот царапает щёку, и Чонгук внезапно приходит в себя. К нему возвращаются все звуки, краски и ощущения, которых слишком много. Он стонет жалобно сорванным после нескольких раундов голосом и сводит брови к переносице.       — Чимин-ши, пожалуйста… я больше не… я… пожа-а-ах, — слова становятся поперёк горла, когда крепкие бёдра одним мощным толчком под звонкий шлепок врезаются в чоновские ягодицы, головка члена внутри попадает прямо по растраханной простате, и Чонгук глохнет то ли от собственного крика, то ли от резкой и болезненной волны удовольствия, прострелившей всё тело от копчика до онемевших губ. Он готов орать матом и шептать, задыхаясь, слова любви. Ему так хорошо, что хочется умереть, и, кажется, Чимин делает всё, чтобы его бедное сердце всё-таки остановилось.       — Чимин-ши? — насмешливый голос звучит у самого уха, и Чонгук, пользуясь шансом, наугад хватается скользкими от пота ладонями за чужую спину, утыкаясь горячим лбом в основание шеи. — Разве так ты должен меня называть?       Чоновская кожа бугрится мурашками. Этот мужчина явно принадлежит какому-то другому, совершенно сумасшедшему миру, поэтому к нему так тянет. Чонгук сколько угодно может подшучивать над ним за пределами спальни, называть коротышкой и намеренно игнорировать уважительное «хён», но только здесь, на смятых простынях уже порядком поскрипывающей кровати, Чимин делает его тем настоящим, кто на самом деле трусливо прячется за всей обманчиво крепкой бравадой. От заломленных в наслаждении тёмных бровей старшего что-то неумолимо и с треском ломается внутри.       — П-папочка, — в полубреду умудряется выдать Чонгук и всеми конечностями подтаскивает кипяточное, нависающее над ним тело к себе, сталкиваясь грудными клетками, дыханием, взглядами. — Па-а-апочка, пожалуйста-ах. Я так больше не могу… я хочу кончить. Боже, как сильно я хочу кончить.       Пак усмехается победно и после отстраняется немного, подхватывая трясущиеся ноги младшего под коленями и задирая их вверх. Чонгук знает, что он крупнее своего хёна, но всё равно чувствует себя таким парадоксально маленьким и беззащитным, особенно когда Чимин перехватывает его поудобнее и начинает играться темпом: то издевательски медленно двигается, не выходя, то размашисто, выскальзывая так, что внутри остаётся одна только головка, толкается обратно на всю длину. После четырёх несостоявшихся оргазмов Чонгук готов умереть уже сейчас, прямо на этих смятых и пропитанных потом и смазкой простынях, и это, чёрт возьми, будет самая лучшая смерть на свете.       Чимин не держит больше его ног, позволяя крепким бёдрам до синяков сжать свои бока, и немного замедляет темп, проталкивается с каждым движением, кажется, на миллиметры глубже. На его коже блестят бусины пота, и Чонгуку чудится вдруг, что это звёзды со Вселенной с потолка раскрошились на них и прилипли к его сияющему хёну. В глазах так искрит, что невольно текут слёзы. А может, эти мокрые дорожки на щеках очередное доказательство того, как ему хорошо с Чимином? Да, наверное, так и есть.       Старший склоняется ближе, сталкивая их влажные от пота лбы вместе и опаляя горячим дыханием кончик чоновского носа, крутит бёдрами так, как может только профессиональный танцор, и задевает внутри самые нужные точки. Руки его упираются по обе стороны от головы Чонгука в качестве опоры, и младший совершает ужаснейшую ошибку, поворачивая голову в сторону левой. Он видит прекрасную, бархатную кожу, под которой так восхитительно бежит наверняка разгорячённая кровь, вздувая вены, видит мягкие очертания тренированных мышц, мурашки, заставляющие короткие волоски стоять дыбом. Однако больше всего голову кружит набитая чёрными чернилами роза, оплетённая тремя лентами: одной с датой дня рождения Чимина, другой — Чонгука, и третьей, тесно переплетающей первые две, с днём, когда они познакомились, когда посмотрели друг другу в глаза и внезапно поняли, что весь остальной мир и не нужен как-то больше.       Младший тычется сначала слепо лбом в татуировку, затем тянется сухими губами, немного царапая образовавшейся на них корочкой, и следом же ведёт языком. Привкус собственного пота на языке оседает в прекрасном контрасте с теплом любимого тела. Будто мёд подогрели и ложкой размазали по рецепторам — настолько сладко и хорошо.       Всё это время придерживавшийся размеренного, медленного темпа Чимин вдруг рычит низко, утробно и, укусив в странном животном порыве солёную щёку младшего, сильно увеличивает скорость своих толчков. От шлепков тел друг о друга звенит не просто в ушах, а где-то в голове, прямо под черепной коробкой.       Чонгук машет безумно головой из стороны в сторону и зарывается во влажные волосы, едва не вырывая их клочками. Чимин так восхитительно в нём ощущается, что становится и хорошо, и плохо одновременно. Где-то на задворках взрываются фейерверки и звучит похоронный марш — душа Чонгука с почестями неумолимо покидает тело. Заботливый Пак распутывает чоновские пальцы из его же волос, перекладывая сжавшиеся в кулаки ладони себе на спину, и шепчет в ухо, оставляя после себя на коже восхитительно остывающие ожоги.       — Вот так, малыш, папочкина спина полностью в твоём распоряжении.       Чонгук и так плохо воспринимает своё тело как единый организм, но после слов старшего его выкручивает всего, ломает и склеивает заново — только по-другому как-то, более естественно и искренне. Он обнимает Чимина, терзая скользкую от пота спину короткими ногтями до начинающих кровоточить борозд, смотрит преданно из-под мокрых, дрожащих ресниц на своего мужчину, и ощущение такой восхитительной заполненности ему больше не кажется исключительно физическим. Чимин берёт, отдавая в стократном размере. Чонгук плакать готов, потому что у него на алтарь возложена его собственная душа — единственное ценное, что осталось, чего действительно достоин его невероятный Пак Чимин. Этого кажется так мало, но никто не жалуется.       Обниматься с собственной Вселенной невероятно больно, грудь словно вскрывают и раздвигают в разные стороны, показывая нервно бьющееся в клетке рёбер сердце, скачущее ровно как и пульс в висках. Чимин кометами царапает его внутренности, рассыпаясь и осаживаясь по стенкам лёгких звёздной пылью. От неё немного дерёт в горле и хочется пить. Хотя да, не от неё — от криков сорванным голосом, рваного дыхания и хриплых просьб в перемешку с родным именем. Чонгуку невероятно тепло в груди и жарко там внизу, где их тела становятся одним целым и расползается неумолимо удовольствие.       Безумно хочется кончить, но словно чего-то не хватает. Чонгук мечется по постели, не зная, куда себя деть. Скрутившая живот спираль всё никак не хочет раскручиваться. Звёзды на потолке начинают резать глаза.       — Чимин, Чимини-хён… Папочка… пожалуйста… Я больше не могу, боже… я… — сбивчиво шепчет младший, чувствуя горячий поцелуй в шею, чувствуя, как зубы легко кусают Адамово яблоко. Он понимает внезапно, чего ему не хватает, и тянется по наитию вперёд, зная, что его желание поймут и исполнят. Чимин делает всё наилучшими образом как всегда: он обнимает точёную талию младшего очень крепко и тянет на себя, усаживая на свои колени. Ноги его уже порядком устали и болят от напряжения, но осталось совсем немного — это видно по плаксивому выражению лица напротив. Блестящие слезами глаза смотрят прямо в душу, и под задушенное, но такое тёплое «Хён» Чимин тянется вперёд, целуя аккуратно истерзанные губы. Чонгук выдыхает горячо и облегчённо в самый рот и обвивает руками сильную шею, притягивая ближе к себе.       Он сидит убитый удовольствием на члене своего мужчины, максимально приятно заполняющем его внутри и восхитительно точно задевающем простату, шарит языком в чужом рту, ощущая тянущуюся к подбородку их с Чимином смешавшуюся слюну, и чувствует, наконец, что готов. Готов рассыпаться на миллионы частей даже без возможности собраться потом заново. Готов всегда вот так послушно и полностью отдаваться обнимающим его рукам. Готов стонать только одно имя, только для одного человека. Готов взять то, что ему без остатка отдаёт Чимин.       Небольшая, горячая ладонь ложится на его ягодицу и разминает приятно забугрившуюся мурашками кожу. По виску катится пот, но до него нет абсолютно никакого дела, потому что рядом любимый человек, чьё тело абсолютно выходит из-под контроля, поддаваясь предоргазменному безумию. Чимин любит такого Чонгука, не может не. Все на улице, в университете младшего, даже дома среди родных видят в нём крутого парня. Такие обычно ассоциируются с ветренными разбивателями чужих сердец. Но его Гуки не такой, совсем нет. Его малыш ласков, улыбчив и невероятно добр. Его малыш только его.       Чонгук не слышит ничего — у него в ушах пусанское море, свежий запах которого оседает солёным осадком на корешке языка. Он нашёл в Чимине дом, Вселенную, самого себя. В глазах старшего целый мир — по факту, в них отражается разбитое удовольствием лицо Чонгука, но в этом весь смысл.       Поначалу кажется, что это самая настоящая пенящаяся волна родного сердцу моря накрывает его с головой, заставляя давиться солёной водой и собственными вдохами, но потом Чонгук чувствует рычание, горячим воздухом мажущее его щёку, и понимает, что Чимин кончает, до хруста обнимая его за талию. У Чонгука ноги начинают дрожать от заполняющего его внутри тепла и не прекращающихся, рваных движений бёдрами. Он смотрит в чёрные дыры на дне самых любимых глаз и кончает следом, отчаянно целуя подставленные губы, крича и плача в поцелуй. Каждый нерв горит огнём, каждое прикосновение почти болезненно. Чонгук, кажется, совсем отключается от реальности, не замечает, сколько проходит времени или когда успевает оказаться опять лежащим спиной на кровати. Из него просто долго с болезненной оттяжкой выходит всё скопившееся удовольствие, и слёзы сами по себе катятся крупными каплями по раскрасневшимся щекам.       Рядом ложится Чимин, целует нежно, гладит и шепчет что-то успокаивающее. Чонгук не слышит, но возвращается по частям в реальный мир. Кажется, внутри него только что взорвалась сверхновая, и образовалась та самая прилипшая к потолку галактика, которой Чонгук готов как романтичная младшеклассница дать название Пак Чимин.