Где нас нет

Отец расхаживает по своему большому кабинету туда-сюда. Алиса не видит, Алиса слышит его тяжёлые мерные шаги. — Да. Да, профессор. Мы уезжаем на месяц в Женеву. Опять оставаться с няней и... этим. Профессор приходит, чтобы заниматься с ними, громко кричит, бьёт по рукам линейкой, если криво получается, Рита его боится. Алиса просто ненавидит мерзкого старикашку. А тут целый месяц без родителей, он ведь ещё и щипаться начнёт, с него станется. — Да, жалеть их не надо. Ну, вы знаете всё сами. Точно начнёт. Алиса успевает отпрыгнуть от двери раньше, чем она откроется наружу, прячется в углу, отец не замечает её, уходит вперёд, не видит, как она выбирается из своего убежища и мчится к Рите рассказывать грустные новости. Они наверняка узнают об этом за обедом, но лучше быть подготовленными. У Риты глаза на мокром месте от таких вестей, Алиса обнимает её за плечи, прижимает к себе, тискает, как плюшевую игрушку — она любит сестру. Рита вроде бы её тоже. И да, за обедом, накрытым в столовой, Алиса с Ритой справа, мама слева, отец во главе стола, им рассказывают весь текущий расклад: месяц в Женеве на форуме, они остаются с Ириной и профессором Шварцем, ежедневный отчёт Ирины по телефону, с них спросят, если что-то пойдёт не так. «А пойти не так может что угодно», — думает Алиса и грустно вздыхает. Рита опять готова плакать. Мама встаёт из-за стола, обходит его, присаживается у Ритиного стула: — Малышка, это же всего лишь месяц, мы скоро вернёмся. Да плевать на вас, ещё мы не плакали из-за разлуки, дело в профессоре. Найдите другого, нормального — сможем жить без вас хоть круглый год. Отец строго кашляет. Мама отстраняется от Риты, как по команде. — Вы уже взрослые, нужно учиться брать на себя ответственность за свои поступки. Ирина и профессор за вами присмотрят. Это люди, которым мы доверяем как себе, пора бы вам тоже это понять. — Профессор бьёт меня линейкой. — Значит, по-другому не донести то, что он хочет, чтобы ты поняла. Попытка не пытка — но неприятно, конечно. Вы можете хоть раз быть на нашей стороне? И мама тоже... слушается его, как будто он тут начальник. Алиса кривит лицо. Отец хлопает по столу ладонью. — А ну прекратила! Посмотри на сестру, может, поймёшь, как надо себя вести. — Мне тоже заплакать? — Иди в свою комнату. Обе идите. Пустой день. Нависший тучей отъезд родителей, мерзкий профессор Шварц, амёбная Ирина — Алиса не уверена, что значит слово «амёбная», но она слышала его от отца и уверена, что это что-то плохое. Ирина ей тоже не нравится, она слишком тихая и правильная. Подъём ровно в восемь, ни минутой позже, проверяет щётки, мокрые ли, и как стоит паста, требует, чтобы съели всю кашу... и очень боится отца. Все боятся отца, Алиса не понимает, почему. Он просто злой, понятно, за что его можно не любить, но бояться... Алиса ничего и никого не боится, а когда вырастет — сбежит, и пусть он ищет её со всеми профессорами мира. Вечером они с Ритой играют в гостиной. Без игрушек, ставят пуфики так, чтобы можно было допрыгнуть с одного на другой, и перебираются от стены к стене. На пол наступать нельзя, там бездна, упадёшь и будешь лететь вечно, пока не разобьёшься или не умрёшь от страха. Алиса читала, что это возможно, сердце перестаёт биться и всё. Рита не верит, Алиса пугает её, сочиняя на ходу. — А потом оно лопается на тысячу кусочков. — Ты врёшь, не бывает так. — Давай позовём маму и спросим? Маме не до них, когда они прибегают, она вся в слезах, смотрит на отца безотрывно, тот отвечает ей тяжёлым взглядом. Они явно явились не вовремя. Подбегают к маме, мама присаживается, прижимает их к себе. Отец не двигается. — Ты можешь не делать этого? Хотя бы в доме. Не стесняешься меня — постесняйся хотя бы их! — Мама, что-то случилось? — Да. — Голос у неё дрожит. — Ваш отец опять звонит своим... — Нина! — От тона отца страшно, Алиса закрывает маму собой, смотрит на отца с вызовом, он её не замечает. — Ты понимаешь, что это не их дело?! — А чьё же ещё?! Тех, на кого ты их променял?! — Я никого ни на кого не менял, есть моя семья, а есть... Риту колотит. Мама осторожно отстраняет её от себя, вкладывает её руку в руку Алисы: — Идите в комнату, почитайте. Алиса тащит сопротивляющуюся Риту за собой, закрывает за ними дверь своей комнаты, достаёт с полки «Семь подземных королей». Когда она читала, ей понравилось, Рите должно понравиться тоже, хотя, наверное, она пока и маловата для этой книжки. Алиса мечтает, чтобы волшебная вода существовала в реальности. Можно было бы подлить её отцу, чтобы по пробуждении он ничего не помнил, и его можно было перевоспитать. Мама бы не плакала, Рита бы не плакала. Алиса не хотела бы убежать далеко-далеко. Наверное. *** Не то чтобы Марк в восторге от школы. Но обычно он всё-таки идёт туда с чуть большим энтузиазмом, а сегодня вместо того, чтобы тащить ноги в направлении серого здания (через квартал от дома, две дороги перейти), хочется лечь где-нибудь под лавкой и умереть. Кроме школы, Марк не любит драться и высокомерных уёбков, а сегодня ему как раз предстоит стрела с одним из таких. Витька ему никогда не нравился, с первого класса, и это было взаимно, хотя бы из-за того, что Марк принципиально звал его Витькой, игнорируя требование обращаться не иначе как «Вик». Строит из себя аристократа, сука, раз батя подвозит его в школу на десятилетней белой Хонде. У родителей самого Марка, как и у большинства детей из их школы, нет машины. Они с мамой ютятся в крошечной однушке в деревянном бараке. Мама работает на комбинате по двенадцать часов, чтобы хоть как-то заработать, и так почти все живут в их маленьком моногородке, так что Витька строит из себя короля жизни. Из-за ерунды ведь сцепились: отказался помочь с сочинением, слово за слово, перешли к оскорблениям, «завтра увидимся за школой, сука». Если бы со стрелки можно было спрыгнуть, Марк с удовольствием бы это сделал, но нельзя, это значит — добровольно записаться в отбросы общества, которые слово не держат и защитить себя не могут. Сегодня шесть уроков, и Марк всё время чувствует на себе Витькин взгляд с последней парты. Лёха идёт к Витькиной свите уточнять условия, возвращается не слишком весёлый: — Договорились сразу после матеши на футбольном поле. С толпой. — Секундант из тебя — говно, — бросает Марк сквозь зубы. Лёха и сам это понимает. С толпой — это значит, что они заранее проиграли, потому что Витька может и человек двадцать привести, а у Марка из друзей только Лёха, который не смог договориться на один на один. Они приходят на футбольное поле раньше, чем Витька с дружками. Сердце колотится часто-часто, Марк чувствует себя, словно пришёл на расстрел, как герой из книжки, которые он так любит читать, которые умирают, защищая свою честь. Эта мысль немного отвлекает. Умереть Марку, конечно, не грозит, но ведь побьют, и скорее всего довольно сильно. Витька появляется через минут десять, с ним не только пацаны из их класса, но и старшие, Марк насчитывает двенадцать человек. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, Марк не отводит взгляда от Витькиных светлых глаз в белёсых ресницах. — Сильно смелый, да, с толпой на двух человек? — говорит Марк, когда тишина становится слишком удушающей. Он хотел бы бросить эту фразу Витьке в лицо, весомо, как герой, но голос срывается к концу фразы, и Марку противно от того, как слабо и позорно он звучит. — Кто ж виноват, что у тебя друзей нет, пидор, — бросает басом один из старших. Марк не помнит, как его зовут, но часто видит рядом с Витькой. Сглатывает, коротко кашляет, прочищая горло: — Я не с тобой разговаривал, а с этим. Чё, даже говорить зассал? Трусливый бандитский выкормыш. Оскорбление падает как камень. Про Витькиного отца поговаривают, что деньги на Хонду и модную одежду у него не от службы бригадиром в шахте, а от торговли наркотиками, и Марк знает, что Витька очень остро реагирует, если кто-то вспоминает эти слухи. Так происходит и в этот раз: Витька просто молча кидается и просто валит его на землю; он выше, крупнее, сильнее, чем невысокий худой Марк, и он, в отличие от Марка, любит драться. На драку, впрочем, это похоже мало — сначала Марк пытается отбиваться и даже попадает Витьке кулаком по рту, но сам получает в челюсть, в глазах темнеет, он беспомощно отбрыкивается руками и ногами и тут же получает пинок по рёбрам — ну конечно, не может же свита просто стоять и смотреть. Он с трудом выворачивается из-под Витьки, перекатывается на бок, подтягивает ноги к груди и закрывает голову руками. Это же не может продлиться вечно? Удары падают один за одним, по спине, по рукам, по голове; чей-то ботинок попадает в колено, Марк дёргает руку туда, к ноге, и получает в нос. Кровь капает в серую гравийную пыль. — Хватит с него, — тянет Витька, Марк чувствует, как подкатывают злые горячие слёзы, остановить их не получается, поэтому он не встаёт, чтобы эти уроды не увидели, что он плачет. Когда садится в пыли на колени, размазывая по лицу кровь, грязь и сопли, вокруг никого нет, даже Лёхи. Всё болит: голова, колено, спина, бока; на костяшке Марк замечает ссадину — от одного удара Витьке по лицу, что ли? Ну, если он разбил ему губу, то это хотя бы что-то. Мать сегодня до ночи на работе, и Марк успевает сходить в душ — вода ледяная (у них уже пару дней нет электричества по всему кварталу, поэтому бойлер не работает), но от неё как будто становится полегче. Он смазывает ссадину зелёнкой, на рёбрах наливаются багровым кровоподтёки, под глазом прорисовывается фингал. Марк садится за стол и достаёт из ящика заветную тетрадь. В этой тетради — его истории о героях, и, кажется, сегодня он напишет что-нибудь, что по крайней мере понравится ему самому. Около полуночи Марк слышит, как в двери поворачивается ключ. Он раздосадованно думает, что даже не заметил, как время пролетело, и теперь не успеет сделать вид, что спит. Он всё же пытается: быстро гасит настольную лампу, тянет покрывало со своей кровати, но мама уже заходит: — Ты чего не спишь, Маркуш? Марк морщится — трудно придумать более отвратительное уменьшительно-ласкательное. — Уроки доделывал. Она включает свет в коридоре, свет падает на Марка, мама всплескивает руками: — Что у тебя с лицом? — Да так, ничего. Упал, — бурчит Марк. — Ты опять подрался? Снова ждать вызова к директору? Стыд-то какой, вырастила хулигана, — причитает мать. — Весь в отца своего. Марк молчит, с ней спорить — себе дороже. Он по пальцам может пересчитать моменты, когда мама его поддерживала или утешала, вместо того, чтобы бранить и ругаться. Лучше переждать, её надолго не хватит. — Кого ты опять избил? — тут уже у любого закончилось бы терпение, он ведь сто раз ей объяснял, что не лезет первый в драку, ну разве он виноват, что они все его ненавидят? — Я никого не избивал, меня Витька на стрелу позвал. Мама садится на табурет, который играет роль обувницы (под него утрамбовываются его ношеные ботинки и её коричневые подкрашенные сапоги). — Ой, батюшки, что ж теперь будет-то... Марк... Его ж отцу нас раздавить — что воды выпить... — Ничего не будет, Витька со мной посчитался, я его и тронуть-то не успел, — раздражённо отвечает Марк. — Ладно, мам, я спать. Лёжа под тонким одеялом, он думает о том, как беспросветно его будущее. Завтра снова в школу, терпеть Витькины и не только нападки, слушать глупых учителей. Мать снова будет вздыхать, спрашивать непонятно у кого, за какие грехи ей такой сын. Когда школа закончится, придётся пойти на работу в шахту или на комбинат, другой работы в их городке нет, там работать сутками за копейки, как мать. Марку всего тринадцать, но он уже не видит никакого выхода на долгие годы вперёд. *** Очередной пансион, в который отец хочет её спихнуть. Взаимно, она тоже не горит желанием видеть его каждый день утром и вечером. Желание сбежать только крепче с годами, чем ближе заветный момент совершеннолетия, тем больше хочется, Алисе тринадцать, ещё пять лет по частным школам, возможно, институт, чтобы усыпить бдительность папаши, и долгожданная свобода. Она уедет из Горгорода и никогда в него не вернётся. Но сейчас она сидит на заднем сидении в отцовском Эскалейде и слушает наставления. — Ты понимаешь, почему из старой школы пришлось уйти? — Потому что в рот она её ебала, это же очевидно. И будет ебать в рот эту тоже. — Ты вынуждаешь обращаться с тобой как с преступницей. Здесь порядки будут гораздо строже, ты это заслужила. Если на тебя будут жаловаться и здесь, ты отправишься в колонию, я это устрою. — Да, папочка. — Лучше не спорить, лучше делать вид, что она услышала, она поняла, она согласна. Отец видит её насквозь: — Я знаю, о чём ты думаешь. Больше не прокатит. Я говорю серьёзно, это твой последний шанс доказать, что ты чего-то стоишь. Расцарапать бы тебе лицо и посмотреть, как ты будешь оправдываться на очередной встрече с надутыми шишками из министерств. Алиса хватает рюкзак и вылезает из машины: её вещи уже доставлены в комнату, от неё самой требуется только дойти от машины до класса. И не облажаться, господи, главное — не облажаться. — Девочки, у нас в классе пополнение, новая ученица, Алиса. Алисочка, расскажи нам немного о себе. Полный класс девчонок — эта школа только для девочек, какой извращенец это придумал — смотрит на неё во все глаза. Алисе кажется, что она слышит всё, что они имеют ей сказать. Ну она тоже не горит желанием дружить в дёсны. — Ну, меня зовут Алиса, мне тринадцать лет... исполнилось в ноябре, это шестая школа за три года. Учительница явно не очень рада, что начала этот разговор. — А что-то о своей семье? — У меня есть сестра, её зовут Рита, ей десять, она учится в первой школе. — Не у нас? — К вам засунули только меня, отец сказал, что это мой последний шанс перед колонией. Рита хорошо себя ведёт. — А ты? — А я, очевидно, не очень. Стоять перед всем классом и дерзить не очень-то приятно, но, во-первых, надо держать лицо, а во-вторых, ей так и так тут не жить. В колонии ей самое место. — А твои родители?.. — Мама телеведущая, папа работает в мэрии. — Кем? — Мэром. — А вот вы и захотели со мной дружить, убогие. У девочек здесь родители тоже не обделены деньгами и властью, школа дорогая — специально для таких, как она, избалованных и наглых. Но ни у кого из них отец не мэр Горгорода, царь и бог. А у Алисы да. Она ненавидит отца, но в такие моменты быть его дочерью очень удобно. — Садись на свободное место, — лебезит учительница. Алиса садится за третью парту, рядом с некрасивой рыжей девчонкой — и тут же получает локтем под рёбра. — Не придвигайся близко, личное пространство, слышала о таком? — Алиса потирает бок и кладёт пенал и тетради на самый край. — Так-то лучше. Это обидно — но, по крайней мере, хоть кто-то в этой школе не готов прогибаться перед её папочкой. С девчонкой надо будет подружиться. После первого же урока Слова Божьего пастор просит её задержаться. Ему не нравится её поведение, не нравится, как она ведёт тетрадь, да господи, ещё одного не посылали, Алиса кивает подругам и забрасывает рюкзак на парту, сама садится на стол рядом. Короткий форменный сарафан задирается, обнажая бедро. Алиса чувствует себя такой раскованной и опасной, что влюбилась бы сама в себя немедленно, если бы это было осуществимо. Пастор — мужик лет пятидесяти, полноватый, с бородой, в строгой чёрной рубашке, входит в кабинет широким шагом. Окидывает Алису взглядом. Закрывает дверь. На защёлку. Зачем? О чём вы собрались говорить со мной, святой отец? — Тебе нужно подумать о своём поведении, дитя моё, — говорит он. Ещё не хватало. Подходит ближе. — Быть скромнее. Смиреннее. Понимаешь? — Я понимаю, что у вас взгляд выше края моей юбки не поднимается. Это неприятно. Взгляд липкий, настойчивый. Алиса одёргивает сарафан. Пастор нервно улыбается, тут же навешивает серьёзный вид. Звучит так, будто оправдывается: — Не сопротивляйся, дитя, все дела во славу Творца... И хватает её за колено. Одним движением раздвигает ноги, оказывается между ними, другой рукой запрокидывает Алисе голову, скользит губами по щеке до уха, Алиса выворачивается, больно ударяется бедром об угол парты, подныривает под руку пастора, от души пинает его под коленку, бежит к двери, забыв рюкзак, дрожащими руками открывает дверь, вылетает в коридор. Там пусто, подруги давно ушли — она же сама сказала им не ждать. За рюкзаком нужно будет вернуться. Будь это в колонии, Алисе было бы хотя бы откуда достать заточку. В этом благообразном заведении придётся прогибаться под того, кто старше и кому поверят. Да чёрта с два. Идти на поклон к отцу неприятно — но других вариантов у неё нет. Не возвращаться же туда, чтобы эта тварь и дальше лапала её за коленки. — Я согласна на колонию, — говорит она в трубку, когда позволяют позвонить от охраны. Отец неприятно тянет слова в ответ: — Ой ли. А мне кажется, ты просто не ужилась с людьми в очередном месте. С чего ты взяла, что в колонии будет рай на земле? Недели не прошло, Алиса... — Я знаю! Этот мудак... он меня лапал. — Да. Точно. Лучше рассказать, глядишь, ей поверят, глядишь, заберут из этого места, хотя с девчонками она уже успела ужиться, жалко будет уезжать. Но лучше колония, правда. — Кто? — Святой отец. Ведёт у нас Слово Божье. Попросил задержаться после уроков, поцеловал, полез под юбку. — Ты понимаешь, что это серьёзное обвинение? — За педофилию он будет болтаться в петле, я знаю, пап. — Да. — И почему ты вечно умудряешься во что-то ввязаться? — Он злится не на неё, это маленькая победа. — Я разберусь, но если я услышу, что ты что-то выдумала... — Да, папочка. Пять лет. И ноги её здесь больше не будет. *** В руках у Марка — здоровенный букет. В нём какие-то цветные ромашки, мамины любимые хризантемы и много зелёных веток с белыми шариками. Букет красивый, упакован в цветную сетку, перевязан синей лентой, стоил как два материных дневных заработка, и Марк копил на него почти месяц, загружая по вечерам грузовики, вывозившие с комбината окатыши. Окатыши были круглые и коричневатые, напоминали речные камушки или драже, которым когда-то в начальной школе угощала одноклассница, но вместо них, засыпая лопата за лопатой в мешки, Марк видел этот букет. Сегодня она по крайней мере должна будет с ним поговорить. Девчонка из соседнего подъезда как-то слишком неожиданно превратилась из малявки, на которую и внимание-то обращать неловко, в нереальную красотку, при виде которой сердцебиение учащается и ноги становятся ватные. Марк пару раз пытался к ней подкатить, но она ясно дала понять, что нищий сосед ей не пара. Что ж, теперь он заработал деньги и может сделать ей подарок, хотя бы этот букет, разве она не должна будет с ним поговорить? — Эй, брат, кого ждёшь? Марк разворачивается и видит Лёху. — Да так, никого. — Угу, воздухом вышел подышать с веником. Кому ты лечишь-то? Соньку что ли караулишь? Ну да, не слишком-то сложно догадаться, в их доме по восемь квартир на подъезд, и Марк кивает. — Дороговато она с тебя берёт, — ухмыляется Лёха. Марк не понимает: — Что ты имеешь в виду? — Ну Витьке она бесплатно отсосала, а с тебя букет. Прогрессивное ценообразование, экономика, девятый класс. Марк чувствует, что внутри поднимается что-то вроде волны. Сейчас плевать, что это Лёха, его старый друг и единственный человек, с кем ещё можно было общаться. Марк бьёт прямо в зубы, в семнадцать удар у него поставлен лучше, чем в тринадцать, а красивый букет летит в пыль. Лёха отшатывается, облизывает треснувшую губу, мерзко ухмыляется и через секунду Марк уже не может дышать после удара в солнышко. Он складывается пополам, хватая ртом воздух, и видит, как к Лёхиным стоптанным кроссовкам подходят бежевые балетки. Лёха поднимает букет с земли, и, прежде, чем отдышавшийся Марк успевает вставить слово, вручает его Соне со словами: — Соф, отсосёшь Марку? Соня отбрасывает цветы, словно они ядовитые, они мажут по коленям Марка, цветные ромашки оставляют на джинсах еле заметный след рыжей пыльцы. — Да пошли вы оба, придурки. Не подходите ко мне больше, никто из вас! Это не похоже на то, словно небеса упали на землю. Сердце тоже не остановилось. Ничего из того, что описывают в книгах, говоря о трагедии, не происходит. Марк просто молча смотрит ей вслед, она торопливо удаляется, полы её удлинённой голубой жилетки разлетаются на ветру, а за углом дома её уже ждёт белая Хонда. — Потом ты скажешь мне «спасибо», — слышит Марк, и в следующую секунду уворачивается от ладони, которая участливо опускается на плечо. — Да неужели ты не в курсе, что эта давалка уже пол-двора обслужила? Драться Марк всё так же не любит, но, по крайней мере, умеет немного лучше. Несмотря на то, что Лёха его шире в плечах и немного выше, сидеть в пыли остаётся именно он. У Марка заплывает глаз, болит кулак и звенит в ушах. Сегодня воскресенье, мать дома. Она уже не всплёскивает руками, не читает нотаций, молча обрабатывая его костяшки, доставая из морозилки ложку и прикладывая к глазу. А потом устало садится напротив и смотрит на него, подперев голову рукой. — Чего, мам? — Горе ты моё... — Ну прости, какой уж есть, — сходу раздражается Марк. Мама примирительным жестом накрывает своей ладонью его руку. — Чего ты хочешь от этой жизни, скажи? В таком маленьком городе, как наш, нельзя так себя вести. Тут каждая собака друг друга знает. Потом аукнется — не отмоешься. Нужно быть мягче, сдержаннее... Марк не хочет быть мягче и сдержаннее. Он не хочет жить в этом городе и знать всех собак. Он хочет быть героем, безапелляционным, смелым, с открытым сердцем, как герои его любимых книг... как герои его рассказов. — Писателем хочу быть, мам. Он не хотел с ней откровенничать — оно вырвалось само. До этого момента он ни разу не то что вслух не произносил — даже думать боялся. И не зря — мама невольно фыркает со смеху. — Писателем? Ой, Маркуш, не смеши. Чудес-то не бывает в нашей жизни. Кому по нынешним временам книжки нужны и писатели? Всем нужны инженеры, технологи, а тебя из-за твоего поведения, не ровен час, из колледжа выгонят. Марк в гробу видал технологический колледж, в который ходит, чтобы угодить матери. Но она права: в их городке его мечте не суждено сбыться. Вот если бы они жили в Горгороде... всего в часе езды, а насколько больше возможностей. Но шансы, что у него получится отсюда уехать, практически равны нулю. И он выдавливает, чтобы успокоить мать: — Ты права, я постараюсь... быть осмотрительнее. *** Этот клуб ей не знаком. Какой-то притон, забегаловка на границе с фавелами, чем ниже под гору, тем лучше, она специально сюда пришла, она хочет надраться и забыться. Из последнего пансиона она освободилась неделю назад. Всё, больше никакой учёбы, отец пока не заговорил про институт, и слава богу, есть время отдышаться, и она дышит, как перед смертью, глубокими, быстрыми вдохами. Кружится голова. В бокале дешёвое пойло, сладкое, спирт почти не чувствуется, в этом и суть, Алиса пьёт большими глотками, красивый низкий смех сбоку, заинтересованный взгляд, большие сильные ладони у Алисы на бёдрах, она извивается, прижимаясь задом, незнакомый парень только за продолжить общение, они продолжают его в кабинке местного туалета, не очень чистого, ну да Алисе плевать, а он наверняка не видел ничего лучше, это её первый раз, и он ведёт её туда, где она ещё не была. Ей нравится. Его зовут Андрей... Эндрю. Смешно, он типичный Андрей. Они обмениваются телефонами, он говорит, что лучше бы она не светила своим — такую модель тут стащат в два счёта. Он не учится. Работает на складе. Он старше Алисы на шесть лет. Алиса, кажется, счастлива. Она сбегает из дома, чтобы пробраться к нему в фавелы. Дарит ему свой телефон, отцу говорит, что потеряла, он даёт ей деньги на новый. Вопрос, где взять ещё денег, встаёт особенно остро. Андрею не нужно от неё ничего, лишь бы она давала ему в кабинке туалета и на продавленном диване в его комнатушке. Алисе от него не нужно ничего, кроме сладкого привкуса свободы. Отец находит её посреди очередного её загула. Накрывает клуб — не тот, в котором они с Андреем познакомились, другой, получше — с облавой, выходы перекрыты, Алису перехватывают у бара, Андрей недопонимает, что происходит, пока люди в камуфляже уводят её от него. Дома отец швыряет перед ней газету. На фото на развороте они с Андреем, его руки у неё под юбкой. Она не читает газет. Она не думала, что это может быть кому-то интересно. Оказывается, может. Отец даёт ей затрещину, а потом спокойно, как и не было ничего, объясняет ей правила поведения. Не соваться в фавелы. Не иметь дел с тамошними жителями. Не встречаться с отбросами общества. Не заводить романов с теми, кто ниже по социальной лестнице. — Любой парень в этом городе ниже по социальной лестнице, — выплёвывает Алиса. Щека горит до сих пор. Красная, небось. — Могу замутить с Ритой. — Она нормальная. — Не то что я? — Да. Не то что ты. Могла бы поучиться у младшей сестры, у неё есть мозг и она им пользуется. А не лезет на окраины трясти голой жопой в окружении швали. Ты понимаешь, какой удар это по моей репутации? — И что теперь? Закроешь меня дома? — Обязательно. А газета напишет, что это было недоразумение, и что оно уже разрешилось. — Ой ли разрешилось. — Я принесу тебе номер почитать. Из комнаты ты не выйдешь, пока я не разрешу. Иди наверх, пока я не закрыл тебя силой. Гнев сменяется на милость за день до званого вечера по поводу принятия нового закона — какого, Алиса не разбирается. Всё ещё не читает газет. В комнату входит мать, всплёскивает руками и говорит что-то насчёт того, что Алисе неплохо бы привести себя в порядок. Зачем, я что, пугаю домового, хочет сказать Алиса, но не спорит: выйти из дома по любому поводу кажется благом. Её засовывают в спа, потом в парикмахерскую, потом к визажисту, Рита тащит её по магазинам — за ними неотрывно следуют два охранника, больше Алисе не дадут шанса смыться, — вечером Алисе объявляют, что она будет сопровождать отца завтра на ужине. Почему я, почему не Рита, Рита красотка, я — так себе, хочет сказать Алиса, она давно приняла эту правду о себе, Рита правда гораздо красивее, и что, что ей всего пятнадцать, её там точно хотят видеть. Алису — вряд ли. — О тебе давно ничего не слышно, — говорит отец. — Нужно показать, что мы не убили тебя и не заточили в подвале. — А вы не заточили? — Попридержи язык. У Алисы нет сил спорить, выбраться бы хоть куда-то, от вынужденного молчания на протяжении столького времени ей кажется, что скоро она разучится говорить. Какая-никакая практика, да? Званый ужин проходит неплохо, Алиса сидит по правую руку от отца, улыбается министрам, их замам и снующим туда-сюда официантам, не разбирая. Ей правда радостно. Даже это. Ну или она пытается себя в этом убедить. После, в машине по дороге домой, отец объявляет ей, что она справилась и что он готов время от времени выпускать её. На мероприятия сродни этому. Только проверенная публика. Соглашайся или сиди дома до скончания веков. Алиса соглашается — и всё оказывается не так уж плохо. Не на каждом из мероприятий её сопровождает родня, Рите ещё рано ходить по вечеринкам и выставкам, родителям зачастую просто неинтересно, Алиса в одиночестве — плюс охранник у входа — погружается в мир горгородской богемы. И это в какой-то степени даже лучше, чем тусоваться с ребятами с окраин. С этими можно поговорить — Алиса всё же не на помойке себя нашла. А ещё с ними можно найти занятие поинтересней, чем пить бурду из дешёвого алкоголя. И Алиса это не про настольные игры — хотя и про них тоже. Давид художник. Или архитектор. Алиса честно пыталась запомнить, кто тут кто, но потерпела крах, запомнила лишь имена, и то не все. Точно помнит, что вот этот молодой мужчина, темноволосый, в очках в роговой оправе и дорогом приталенном костюме — Давид. И он, кажется, художник. Они на его выставке, по стенам — красивые рисунки зданий, местами фотографии — существующих, Алиса видела их в творческом квартале, там много интересного. Алисе скучно. Давид манит её к себе. Когда Алиса ловит его взгляд и подходит, он тянет её за руку в закрытые кабинеты. — Куда мы? — Идём, — говорит Давид. В кабинете их встречают ещё несколько человек из компании. Алиса опознаёт Лану и Бориса. Они сидят на низком кожаном диване, перед ними стеклянный столик. По столу размазан белый порошок. — Что... — это, хочет спросить Алиса, но прежде, чем она договорит, Борис наклоняется и убирает тонкую белую дорожку. — Это гор, — негромко объясняет ей Давид. — Я подумал, что это тебя развеселит. И ей правда становится весело. Спасибо, пап. *** Маленькая подвальная комната, крохотное окошко под потолком, никакой вентиляции — неудивительно, что комната задымлена так, что глаза слезятся. Марк вдыхает дым из самопального бонга, выдыхает с блаженной улыбкой. Он чуть ли не впервые в жизни чувствует себя счастливым, по-настоящему счастливым. Ему не нужно притворяться, можно просто быть самим собой, а эти ребята вокруг, лица которых плохо видны за дымом — первые люди, которых он может не кривя душой называть друзьями. Не чета Лёхе. Это отбросы их городка; люди, которые не работают ни на комбинате, ни в шахте, нигде. Марк не спрашивает, где они берут деньги на дурь и алкоголь; сам он всё ещё умудряется получать стипендию в колледже, откуда его чудом не отчислили, и иногда халтурит грузчиком. Этих ребят нельзя назвать полезными членами общества, зато с ними можно поговорить о философских концепциях, об искусстве, о книгах (и не слышать "хули ты умничаешь"); им даже можно открыть заветную мечту — написать книгу — а они не посмеются. Марк счастлив находиться здесь. К нему на подлокотник старого продавленного кресла (пружина упирается в задницу, но можно и потерпеть) приземляется лысая девчонка. Он обнимает её, а она кладёт голову ему на плечо. Это Аня, но она просит называть её Аннет. Марк с ухмылкой вспоминает своё раздражение от требований Витьки звать его Виком. — Хей, Марк, нид хелп, — тянет Джек (вообще-то Игорь, но кого это волнует), приземляясь на незанятый подлокотник и мягко вынимая у Марка из руки бонг. — Хей, Джек, что случилось? — в тон отвечает Марк. У Джека тёмные волосы ниже плеч, болтаются сальными патлами, а вечно воспалённые глаза спрятаны за линзами тёмных очков (наверняка он ничего не видит в этой полутёмной комнате). — Слушай, один чувак подвёл, срочно надо встретиться с человечком и передать ему коробок со счастьем, — Марк готов поклясться, что Джек подмигнул, но из-за очков не видно. — Тут десять минут на автобусе. Марк не спешит с ответом, и Джек, кажется, принимает это как личное оскорбление. — Эй, брат, не обижай. Думаешь, я могу мутную тему тебе подкинуть? — Не, — спешит оправдаться Марк, — сорри, я залип. Конечно, я сделаю. Куда ехать? Джек расплывается в улыбке. — В третий микрорайон, там чувачок тебя встретит у круглосуточного магаза на Рубиновой. Он будет на месте минуток через двадцать, поэтому хорошо бы тебе двигать прямо сейчас. Коробок с десятью граммами словно прожигает рюкзак, пока Марк идёт от подвала, в котором обосновался Джек, до остановки. В автобусе ему кажется, что на него прожекторами светят: посмотрите! у этого парня в рюкзаке наркотики! только гляньте! посмотрите, что он везёт! Но он без происшествий добирается до магазина, о котором ему сказали. Никого нет, и Марк решает купить воды — от волнения в горле словно пустыня Сахара. Когда он выходит из магазина, почти утыкается в пузо жирного копа. У Марка холодеют пальцы, сердце подскакивает в горло, а оттуда падает куда-то вниз ледяным комком. Коп смотрит на него внимательно, вглядывается в глаза. — Гражданин, разрешите ваши документы? Марк стоит. — Гражданин, вы меня слышите? Документы ваши разрешите глянуть! Марк плохо слушающимися пальцами расстёгивает куртку, шарит в поисках паспорта во внутреннем кармане, но его там нет. Всегда был, а сейчас нет. — Нет... паспорта. Забыл. — Как вы себя чувствуете? — словно участливо интересуется коп. Можно было бы ему даже поверить, если бы Марк был совсем идиотом. — Х... хорошо, — Марк прокашливается, — нормально всё. — Употребляли что-нибудь? Алкоголь? — Н-нет, — голос сбивается. Марк слишком волнуется и всё никак не может успокоиться. — В отделение проедем, пообщаемся, — предлагает полицейский и берёт Марка под руку. Сопротивляться бесполезно, будет хуже. Если сейчас успокоиться, ещё есть шанс, что из отделения дозвонятся матери, она привезёт паспорт, поохает, прочитает пару нотаций, и до обыска не дойдёт. Это Марк очень зря. Его шмонают вплоть до стелек в ботинках сразу же, на входе в отделение, и, разумеется, находят злосчастный коробок. Полицейский расцветает в улыбке, словно ему сделали лучший подарок в его жизни. У Марка всё ещё не слишком ясно в голове, а от него требуют слишком много ответов: где взял? где был? с кем? кому продавал? за сколько? Марк не отвечает, он просто не может ответить на эти вопросы, не может предать друзей, но только вот его моральные принципы слегка менее крепкие, чем умение чёртовых копов добывать информацию. Руки заломаны, выкручены назад и вверх, ему перекрывают кислород — раз, два, три... на четвёртый раз, когда с головы сдёргивают чёрный пакет, Марк, обливаясь слезами, хватая ртом воздух, говорит. Всё что угодно, я скажу вам всё, только прекратите это, пожалуйста. Он подписывает протокол изъятия и протокол допроса, подписывает все бумажки, которые ему подсовывают, а когда его бросают в холодную вонючую камеру, долго смотрит наверх, лёжа на тощем ватном матрасе поверх железной койки. До суда проходит пара месяцев. Марка почти никто не трогает: пару раз к нему приходит бесплатный адвокат, который даже не пытается ему помочь, один раз — заплаканная мать. Ещё пару раз водят дать ещё какие-то показания, подписать ещё какие-то протоколы, Марку всё равно. Спустя месяц после того вечера состоится очная ставка. Марк даже не узнаёт Джека — волосы вымыты и собраны в хвост, серая рубашка, тёмные джинсы — совсем не похоже на его обычный хипповатый образ. — Вам знаком кто-то из этих людей? — спрашивают Джека полицейские, указывая на Марка и ещё несколько человек, согнанных для массовки. Джек указывает на Марка. — При каких обстоятельствах вы познакомились? — Он предлагал мне купить у него наркотики, я отказался, с тех пор не видел его. У Марка как будто что-то вынули изнутри. Восемнадцать исполнилось ему за неделю до злосчастного вечера. Его день рождения в том числе они отмечали у Джека в подвале. Тогда Марке казалось, что это значит, что теперь он взрослый. Теперь то, что ему восемнадцать лет, означает только то, что причин для снисхождения будет меньше. — В связи с тем, что правонарушение совершено впервые... Да почему же она так бубнит, господи? Марк готов уснуть стоя. — Принимая во внимание общественную опасность правонарушения... Очень трудно вникать в суть речи судьи. Марк поглядывает на адвоката, он изучает трещины на потолке. Кажется, ему совсем всё равно. — Суд постановил: признать Миронова Марка Сергеевича виновным в нарушении... У Марка не было сомнений, что его признают виновным. Адвокат говорил, что победой будет условное наказание. — ... и приговорить к лишению свободы сроком на три года с отбыванием в колонии строгого режима. Судья бьёт молотком по столу, но Марку кажется, что прямо ему по голове. В зале тихие всхлипы матери превращаются в громкие рыдания. *** Вокруг благообразие и красота, подножие горы, но не фавелы, побережье моря, дорогой пригород, зима, кипарисы стоят белые, высокая влажность, иней везде, если выйти в скверик у клиники, можно подумать, что очутился в сказке. Алиса думает, что попала в фильм ужасов. Светлые прохладные коридоры с огромными окнами пустые, ни души, медсёстры и санитарки передвигаются бесплотными тенями, врачей не видно, других пациентов тоже, такое чувство, что этот центр выстроили специально для неё. Нет, Алиса знает, что не специально, что другие существуют, она видела их на прогулках в парке, но их мало и её разместили отдельно от них. Всё для того, чтобы никто не узнал, что она здесь. Ей окончательно отказано в светском обществе и обществе семьи. Рита подросла и теперь достаточно взрослая, чтобы сопровождать отца на званых ужинах и играть там в семью, даже мама разочаровалась в Алисе. Когда отец договаривался насчёт реабилитационного центра, она только и могла, что молча плакать. Не произнесла ни слова, когда её забирали. Ну и ладно, ну и пожалуйста. Напротив Алисиной палаты стоит дорогая кофемашина, Алиса гоняет её почём зря, заставляя делать себе латте и мокачино. Забор сиропов рядом. От карамельного хочется блевать, ванильный надоел вчера, шоколадный не похож на настоящий шоколад. Впрочем, если попросить, ей принесут настоящий. Если попросить, ей принесут что угодно, она не представляет, сколько стоит такой сервис, но она об этом и не задумывается. Не тратит силы, которых и так немного, на то, что никак ей не поможет. Здесь, вдали от дома, в тишине и красоте, культивируется её ненависть. К матери, которая ни разу в жизни не встала на её защиту. К Рите, которой повезло вырасти красивее и послушнее, чем она. К отцу, который сделал всё, чтобы разрушить её жизнь. В палату входит медсестра с препаратами. Время капельницы. Алиса беспрекословно ложится в кровать и кладёт руку на подлокотник катетером вверх. Выходит из клиники Алиса так же, как вошла — тихо, без лишнего шума, не привлекая внимания. Родители не приехали ни разу, чтобы навестить её, и, она уверена, сделали всё, чтобы эта история никогда не всплыла наружу. Потому и не приехали — нельзя же так глупо палиться. Возле ворот её ждёт неприметная серебристая Тойота. Не отцовский Эскалейд, умно, безусловно, всё выглядит так, будто никому неизвестная девушка — ни в коем случае не дочь мэра — вызвала себе такси от больницы. На переднем пассажирском сидении машины внезапно обнаруживается отец. Здравствуй, папочка, я соскучилась. Алиса не говорит ни слова, располагаясь с вещами на заднем. Отец тоже не спешит её приветствовать. Машина трогается с места, пейзаж за окном мерно плывёт, Алиса упирается лбом в стекло — останется некрасивый красный след, ну да плевать, холод отрезвляет, а сейчас ей нужна именно трезвость. Слишком давно она не запускала мозги на полную. Теперь она знает, что значит «амёбный» — это такой, какой она была в клинике. Дома её не встречают: матери плевать, Риты нет дома. Отец отпускает водителя, наконец-то поворачивается к Алисе: — Отнеси вещи в комнату и спустись ко мне в кабинет. Нам нужно поговорить. Я бы тоже не отказалась. Сказать тебе всё, чего ты заслуживаешь. Но теперь Алиса умнее. В клинике её научили главному — терпению. Сколько проблем можно было бы решить, умей она терпеть раньше. Что ж, теперь она разберётся. Когда она входит, отец сидит за столом. Кивает ей на кресло напротив. Алиса падает в него, хочется подобрать ноги, как в детстве, но она уже слишком большая девочка, чтобы делать так — тем более когда грядёт серьёзный разговор. — На самом деле я хотел сказать тебе только одну вещь, — говорит отец. Ровный безэмоциональный голос. Когда-то Алиса не понимала, за что его за глаза называют социопатом — что ж, она выучила значение и этого слова и полностью с этим согласна. — Я уже понял, что толку от тебя не дождёшься... — У тебя для этого есть Рита. — Да. Вторая попытка оказалась удачнее. Не могу себя в этом винить, воспитывали вас одинаково. Так вот. Толку от тебя не дождёшься, и больше я обманываться не хочу. С этого момента ты можешь жить как хочешь. Единственное условие — это не должно мешать жить моей семье. — Твоей семье? — Да. Не твоей. Ты к ней больше не принадлежишь. У тебя остаётся право жить в этом доме, каждый месяц тебе на карту будет падать некоторая сумма на содержание, в остальном — уволь нас от себя. Никаких публичных романов с отбросами из фавел. Никаких наркотиков там, где кто-то сможет тебя засечь. Никакого общения с радикалами. Если ты предпочтёшь умереть — будь добра, сделай это не под забором, где на тебя сможет наткнуться пресса. На этом всё. Ты свободна. Свободна ли? Алисе хватает ума сдержаться и не вступать в спор, который она всё равно проиграет. За это она удостаивается одобрительного кивка и выходит за дверь с полным ощущением, что она знает, чем будет заниматься дальше. Портить жизнь его семье. Только нужно продумать план, как сделать это менее заметно. Потому что последствия ей вряд ли понравятся. *** — Простите, к сожалению, у нас нет для вас вакансий, — голос девушки в трубке безукоризненно вежливый, она даже добавляет в тон стерильного профессионального сожаления, если бы это только могло помочь. Марк сминает и выкидывает газету с объявлениями — шестьдесят вакансий, и везде никто уже не требуется, разумеется. Он освободился пару недель назад, отсидев в тюрьме всего два года и четыре месяца вместо трёх лет, и вышел досрочно, за хорошее поведение. О да, у Марка было время, чтобы подумать о своем поведении. Было время, чтобы подумать обо всём. О том, чего он хочет от своей жизни и в какую задницу собственноручно себя вогнал. У него только школьное образование, разумеется, даже речи не идёт о том, чтобы вернуться в колледж. И никакой работы. Даже грузчиком при комбинате. В их городке слишком мало рабочих мест, чтобы брать туда уголовников. Денег у них в обрез, к тому же мать тяжело заболела, пока он был в тюрьме. За пару лет она превратилась в развалину, а ведь ей не было и шестидесяти. Она лежит в кровати, почти не встает, и беспрестанно кашляет, почти всегда — с кровью. Проработав всю жизнь в цеху первичной обработки руды, она вдыхала слишком много вредной пыли, и это привело к раку лёгких. Марк злится каждый раз, когда вспоминает их первый разговор после его освобождения — как он требовал ответа, почему она не написала ему о том, что болеет, а она тихо плакала, кашляла и твердила, что он всё равно никак бы ей не помог. Словно почувствовав, что он думает о ней, мать тихонько шевелится на кровати. — Ну что, Маркуш? Как дела? Куда-то пригласили? — Нет, мам, пока глухо, — он улыбается через силу, лишь бы она поверила, что всё в порядке, — но у меня есть ещё пара вариантов, не переживай, всё устроится. Она улыбается и снова закашливается. Марк протягивает ей свежий платок взамен испачканного кровью. — Я же знаю, что ты не найдёшь здесь работы, сынок, — она говорит так тихо, что приходится наклониться почти к самому её лицу. Марк собирается спорить, но материна рука ложится на его губы: — Тише, не спорь, я знаю. Жизни тебе не дадут, не забудут, не простят никогда. Такие люди тут у нас. Уезжай, Маркуша, в большой город. Там никто и не посмотрит на твоё прошлое. Я-то уж всё... — Мам, не хорони себя раньше времени, а? Я сейчас найду работу, тебя положат в больницу, прокапают, операцию сделают, будешь как новенькая. Она снова молча улыбается. Она стала такая тихая с тех пор, как он вернулся, почти с ним не спорит, не ругается, ничего не требует, только улыбается или молится. Марк понимает, что она ему не поверила. Наверное, потому, что он сам не верит, что её можно вылечить. Услуги врачей слишком дороги; ей поставили диагноз и отправили домой. А ведь скоро её начнут мучить боли... он и правда ничего не сможет здесь сделать. Не только из-за работы, но и из-за того, что за ним теперь всегда будет присмотр, так что достать сильные обезболивающие не выйдет, примут снова, как пить дать, и второй раз тремя годами он не отделается. — Как же я уеду, брошу тебя здесь? — Так жила ведь я без тебя, пока не отпустили, — мягко возражает мама. — Не спорь со мной, ты и сам знаешь, что я права. Возьми в коробке в шкафу, под бельём, там мои деньги похоронные. Тебе на первое время хватит. — Мам!.. — начинает Марк, но мать перебивает: — Встанешь на ноги, памятник мне красивый поставишь. Так и вернёшь. Марк уже не спорит с ней. Целует в сухую прохладную щёку и звонит на вокзал. Ему нужен билет до Горгорода... в один конец. *** — Нам нужен рупор, — говорит Тони. Здесь, под горой, люди так же любят переиначивать имена на западный манер, как на горе, нигде от этого не скрыться. Алиса не спорит, её саму так назвали, чтобы проще было прикидываться нездешней — тем более что в случае с Тони это действительно не выглядит смешным. Ему идёт. У него длинные волосы связаны в хвост, на носу очки. — Кто-то, кто сможет донести до масс нашу основную идею. — А ты сам... — начинает Алиса и осекается, поняв, что сморозила глупость. Он сам почти не выходит на поверхность, руководит отсюда, слишком опасно ему появляться на людях. Отец ведёт на Тони охоту. А ведь когда-то они работали вместе в администрации города, два влюблённых в своё дело недоросля. Когда выросли, оказалось, что один больше любит власть, а другой правду. Тогда их пути разделились. Когда отец получил город, Тони обосновался под горой. Сколько он здесь? Алиса не знает. Есть вопросы, которые лучше не задавать. Она верит Тони. Она лежит на кровати в его комнате, на ней — ничего, кроме толстого одеяла. Не лучший туалет, чтобы вести разговоры о судьбах Горгорода, но другого не завезли. Зачем одеваться, если потом всё равно придётся всё снимать? Тони не согласен, на Тони тёплый халат. Под горой прохладно — и темно. Обогреватель и две лампы работают от одной розетки. — Ты ведь уже присмотрел кандидата, да? — Тони усмехается, поправляет очки, садится рядом, гладит её по плечу. — Ты гораздо умней твоей сестры, я всегда это знал. Причём тут она, хочет спросить Алиса. Ей не нравится, когда Тони напоминает ей, что знал её в те времена. Когда он ещё работал в администрации, а отец только метил в кресло вице-мэра, когда сама Алиса была совсем маленькая. Их отношения в таком свете отдают чем-то нездоровым, у них тридцать лет разницы. — При том, что мне несказанно повезло быть с тобой знакомым, — просто говорит Тони, и Алиса затыкается. Закусывает губу. Эта болезненная честность убивает её. — Да, я уже знаю, кто бы это мог быть. Да, думаю, ты и сама вспомнишь. И Алиса действительно вспоминает. Как пару дней назад Тим на собрании распылялся, что кумир его юности скурвился, продался власти, перестал быть голосом окраин. Но ведь если он перестал, может ли он быть им интересен? Она силится вспомнить имя. — Марк... Майерс? Так, кажется? — Миронов его фамилия. Настоящая, разумеется. Да, он. Я читал пару его вещей, он умеет писать просто и честно. И к нему прислушиваются сейчас, когда он на пике популярности. Он мог бы быть нам полезным. И вот тут я хотел бы попросить тебя о помощи. — Ты же не хочешь меня под него подложить? — Алиса морщит нос. Тони хмурится в ответ: — Ты что, бесправная рабыня, чтобы я тебя под кого-то подкладывал? — Ага, всё исключительно добровольно. — Да. — Да. Окей, и что же я исключительно добровольно должна с ним сделать? — Познакомиться. Подружиться. Привести его к нам. Дальше я объясню ему всё сам. — Короче, без секса не обойдётся. — Ты специально меня дразнишь? — Я предупреждаю, что мне придётся тебе изменить ради благого дела. — Мне больно это слышать. Но ради благого дела я готов тебя простить. Это же я тебя прошу. Хотя если у тебя получится обойтись без этого, я буду только рад. Он наклоняется к ней и целует в губы. Алиса зарывается пальцами в его волосы, тянет к себе, на себя, сбрасывает свободной рукой одеяло. Тони отрывается: — Мы не договорили. — У нас есть время прерваться. — Ты невыносима. — Это, конечно, враньё. Он любит её именно за это. — Хорошо, что ещё ты хотел мне рассказать. — Мэра переизберут завтра, это решённый вопрос. По этому поводу будет вечеринка, и не одна. Марк, скорее всего, поедет к фон Гленам — они водят с ним нежную дружбу. — Мне нужно появиться там? — Нет. Поблизости. Непосредственно на вечеринке для тебя может быть опасно. А вот если он увидит тебя на улице... у тебя есть все шансы всколыхнуть его воображение. Ты потрясающая. — Ты льстишь мне ради своего заговора. — Тони вздыхает. Улыбается. Кончиком пальца легонько стучит Алисе по лбу. — Я не буду тебя переубеждать, ты взрослая и вправе думать что угодно. — Я думаю, что у нас всё получится. *** Марк знает, что Горгород изменил его. Вот уже больше пяти лет, как он вышел на автовокзале с одним только затасканным рюкзаком за плечами, и где он теперь? Стоит на балконе изящного особняка на самой вершине горы, в дорогом костюме и с бокалом шампанского в руке, причём одна бутылка этого шампанского стоит, пожалуй, как вся их с матерью старая квартирка. Он ли тот самый Марк, что уехал тогда из маленького серого города? Точно — нет, совсем другой человек. Он смог осуществить свою мечту, он стал писателем, настоящей звездой, вся горгородская элита почитает за счастье поставить на полку экземпляр с его автографом. Он даже успел отвезти матери свою первую изданную книгу, пока она была жива. Быть писателем, особенно таким, который будет писать то, что нужно, в этом городе очень выгодно. Кто обвинит его, что он избрал этот путь, забыв о том, как хотел оставаться героем, смелым, прямым, бескомпромиссным? Быть героем здесь слишком опасно. А Марк хочет жить. — О чём задумался? — это Кира, Марк узнаёт её по голосу, разворачивается. Кира — красивая женщина лет тридцати, её каштановые волосы завиты в мягкие локоны, а нежно-голубое переливчатое платье подчёркивает цвет глаз. Кира — человек, без которого вряд ли оказался бы на этом балконе. Это она поверила в его книгу, ходила с ней по издательствам, давала Марку деньги на первое время и даже позволила немного пожить на её гостевом диване, несмотря на возмущения её очень правильного и скучного мужа. — Думаю о том, что ничего этого, — Марк покачивает бокалом, описывая им полукруг, — у меня бы не было, если бы не ты. Кира улыбается, она довольна, это очень правильные слова. Но она не была бы собой, если бы не стала включать ложную скромность: — Ой, да ладно, ты такой талантливый, что добился бы всего и без меня, может быть, просто... не так быстро. Они немного молчат, глядя на сверкающий неоном верхний город. — Я чего хотела спросить... — произносит Кира после паузы, — до тебя этот фанат в итоге дозвонился ведь? Что говорил? Марк морщится. Несколько дней какой-то из отбитых фанатов первых его книг терроризировал сначала Киру, а сегодня дозвонился и до него. И ничего хорошего, конечно, не сказал. — Ты же сама с ним разговаривала. — Но всё же мне интересно. — Ну, сказал, что я предал всё, за что боролся. Что они в меня верили, а теперь не верят. Что я должен прозреть и вернуться на сторону сил добра. — А я думала, что-нибудь новенькое будет, надеялась, что что-то он от меня всё-таки утаил, — она смеётся, кажется, но Марк не уверен. Шампанское слегка дало в голову. — Да ладно, забей, — он одним глотком приканчивает бокал. — И так понятно, что у подобных людей в голове какая-то каша. Силы добра, силы зла... Каждый выбирает для себя, и никто не может верить, что кого-то удастся наставить на путь истинный против его воли... будь это фанатик или властитель дум. Кира присвистывает: — Ничего себе у тебя сегодня сентенции... ты гора не вмазал случаем, нет? — Нет, — отвечает Марк, — пока — нет. — Осторожнее давай. — Ты уже предупреждала сегодня. По телефону, эй. — Да как будто на тебя срабатывают эти предупреждения. — Я большой мальчик... и я буду предельно осторожен, — обещает Марк, уходя от Киры в комнату, где его уже ждут пара приятелей. Гор — это отличная штука. Куда круче, чем палёная трава, которую они курили в юности и за которую ему пришлось отсидеть. Круче, чем любые таблетки. Отключает все негативные мысли, избавляет от проблем, поселяет внутри эйфорию и делает всё вокруг красивее. Под гором хочется жить. Единственная проблема — гор развязывает язык. И вот Марк уже обнаруживает себя за политической беседой с малознакомым типом. Как бишь его?.. То ли Жан, то ли Джин, то ли Джастин... чёрт бы побрал эту иностранщину. Тип втирает Марку, что люди вроде него, имеющие влияние на массы, должны теснее взаимодействовать с политикой, чтобы направлять это влияние в полезное для всех выгодоприобретателей режима русло... Это второй раз за один день, когда Марка пытаются убедить, что он что-то кому-то должен только потому, что его книги читают, и он взрывается. Он знает, что либо его сейчас выставят, либо уложат спать куда-нибудь подальше от всех, но он не может остановиться: из-за алкоголя, гора и раздражения. Сколько можно заставлять его быть тем, кем он не хочет быть? Пойми, меня не ебёт. Я, что, вам сильный мира сего? Политик? Алло! Я — писатель! Роли спасителей — не моё! Смотрите-ка, меня даже гор почти не берёт. Пора домой, эта вечеринка — гнильё, кто-то перепил и блюёт. Я выхожу на площадь, огни, но мы не в Нью-Йорке, вдали машина ревёт. Почти сажусь в такси, но внезапно вижу её...