Ты - это я, а я - это ты...

      На самом краю Йокогамы находится одна больница. Каждый человек, что живет в том районе, знает: от того места лучше держаться подальше, ведь там находятся самые безнадежные, неизлечимые пациенты. Вокруг больницы, словно вокруг тюрьмы, были высокие бетонные стены с колючей проволокой. Ни один человек, будучи в здравом уме и рассудке, ни за что не приблизится и на шаг к этой больнице. Поговаривают, что по ночам из-за толстых белых стен слышится нечеловеческий вой, а вдоль забора бродят души замученных там пациентов. Впрочем, этим слухам можно и даже нужно поверить: та больница была психиатрической с самыми жестокими методами лечения. Живым оттуда не выходил ни один пациент. Да-да, вы не ослышались. Живым. Если больной человек попал туда, то уже никогда оттуда не выйдет.       В одной из отдаленных палат не было никого. Никого, кроме двух людей. Точнее одного… Мори страдал раздвоением личности. Его расстройство было на крайней стадии развития, ни один врач не мог с ним совладать. Мужчина был совершенно один в палате, которая своим видом напоминала карцер времен Второй мировой войны: абсолютно голые белые стены, жёсткий матрас в самом углу и маленькое окно с решеткой под самым потолком. Несчастный пленник — по-другому пациента назвать язык не поворачивался — был прикован к стене железной цепью, словно какой-то драный пес. Стальная непробиваемая дверь наглухо закрыта, лишь изредка маленькое окошко в ней открывалось, и рука санитара подавала больному безумцу еду: воду и рисовую лепешку.       Однако вопреки всему Мори не был одинок в этом заточении: с ним был его друг, его враг. С ним был Он сам.

POV Мори

      Сколько я нахожусь здесь? День? Два? Может быть год? Или несколько лет? Впрочем… какая разница… Ты не даешь мне нормально жить… Ты убиваешь меня…

— Эй, Ринтаро…

— снова слышу я Твой голос в своей голове. Нет, только не это, прошу. Я не хочу с Тобой разговаривать. Я не хочу, чтобы Ты существовал. Упорно молчу, не отвечаю этому назойливому, приторно-сладкому голосу, затыкаю уши и падаю на матрас. Меня сгибает в три погибели, я неестественно поджимаю колени к груди.

— Ринтаро, не притворяйся, что не слышишь меня. Поговори со мной. Мне ску-учно…

      О, как же я Тебя ненавижу. Каждый день Ты приходишь сюда, выводишь меня из себя. А когда Ты исчезаешь, приходит охранник и избивает меня. И так происходит каждый день. Тебе совсем не жалко меня?       — Заткнись… Заткнись, заткнись! Я не хочу тебя слышать! — я снова кричу, а в железную дверь со всей силы стучит санитар. Он что-то говорит мне, но я не различаю. Мне не до тебя сейчас, знаешь ли! Есть проблемы куда серьезнее, чем то, что я раздражаю тебя своими криками. Если бы они знали, что Ты делаешь со мной, как убиваешь… — Прекрати называть меня Ринтаро. Ты прекрасно знаешь, что Ринтаро больше нет.

— Правильно. Ринтаро больше нет,

— и вот снова Ты меня перебиваешь. Как же я ненавижу Тебя за это. Я с силой сжимаю волосы в надежде, что боль сможет заглушить Твой противный голос. Этот бархатистый баритон, с некоторой дьявольщинкой, пугающий и в то же время завораживающий… Заткнись!

— Ринтаро умер. Ты умер. Тебя больше нет. Ты мертвый, Ринтаро…

      — Замолчи сейчас же! Ты ничего не знаешь! — найдя в себе сломленном давно утраченные силы, поднимаюсь и со всей силы бью кулаком в стену. В голове набатом звенит такой пугающий сейчас смех. — Я… Я теперь Огай… Мое имя Мори Огай!

— Нет. Ты навсегда Мори Ринтаро. Тебе не изменить своего прошлого. Не изменить своего настоящего. У мертвого человека нет будущего. Ты уже труп. Только тебя еще не закопали в землю.

— Это неправда… — голос дрожит, и я сам это слышу и мне от этого становится гадко. Да, я уже давно сдался под Твоим гнетом. Ты сильнее, умнее меня, Ты продумываешь все наперед, Ты веришь в свои планы и добиваешься цели. Нет, я не могу позволить Тебе окончательно меня уничтожить, поэтому беззащитно барахтаюсь, как подбитая собачонка, на поверхности воды. Я чувствую, сил у меня не хватит, но я не собираюсь вот так просто опускать руки, я буду бороться до последнего. — Если ты еще хоть слово скажешь, то я… я…

— Что ты? Ну, что ты сделаешь?

      — и вот снова я слышу в своей голове низкий смех. По телу вновь проходит дрожь. Это так неприятно… Спасите меня…

— Ты же сам знаешь, милый Ринтаро, насколько ты жалок, насколько ты низко пал, будучи таким. Ринтаро, ты же умный мальчик. Ты должен понимать, что твой удел — это психушка. Тебе отсюда никуда не уйти. Ты здесь будешь гнить до конца своей жалкой жизни.

      Сволочь, Ты бросаешь правду в глаза, бьешь прямо под дых. Грубо, резко, не щадя своего безоружного противника. Приходится молча и с позором упасть перед тобой на колени, склонить голову в безмолвном подчинении. Хвататься за что-то уже бессмысленно. Ты оборвал все спасительные нити. Такой жестокий, такой беспощадный… Каждый день ты мне это говоришь, каждый наш разговор заканчивается этим. Изо дня в день…       — Нет, я так больше не могу жить! — начинаю метаться по камере, цепь, которой я был прикован к стене, начинает раздражительно лязгать под моими ногами. — Я убью. Убью себя.        Вдруг в ушах снова звенит. Снова Ты смеешься! Тебе смешно, да? Тебе это доставляет удовольствие?! Садист… Пожалуйста, перестань. Да, я смешон и жалок, но ведь Ты…

— В который раз ты уже обещаешь мне это?

      — голос Твой звучит уставшим. Да, я Тебе уже надоел, Ты хочешь поскорее от меня избавиться. Тебе не стоит никакого труда затравить меня, уничтожить морально, чем Ты, впрочем, и занимаешься последние годы. Я не могу избавиться о Тебя, об этом Тебе тоже известно. Ты умело этим пользуешься и манипулируешь мной. Мне это уже надоело… Умри!

— Ты всегда мне это говоришь, дорогой Ринтаро, но ты никогда этого не сделаешь. Ты слабый. У тебя не хватит сил, чтобы убить себя. Не будь таким идиотом, Ринтаро.

      После Твоих слов у меня руки сами собой тянутся к горлу. Что я хочу этим доказать? Тот факт, что ты не прав? Это же будет просто ребячество: человек никогда не причинит себе боль сам. Я не смогу себя задушить. Но другого выхода сейчас у меня просто нет. Это единственный способ заткнуть Тебя сейчас, заставить, наконец, замолчать. Сглатываю в горле ком и начинаю давить пальцами на шею. Ощущения не из самых приятных — я никогда не был мазохистом, — но отступать сейчас уже некуда. Вновь Твой смех отдается звоном в ушах, отчего большие пальцы словно сами по себе перемещаются ближе к впадине ключиц и с силой давят на трахею. Больно, но отпускать руки я не собираюсь, лишь бы Ты заткнулся и не говорил со мной больше никогда. Хочу убить Тебя. Хочу, чтобы Тебя не было… Перед глазами уже все плывет, цвета смешались в одно непонятное пятно, а силы постепенно покидают меня, но я продолжаю давить на свое горло, пока мои ноги не подкашиваются, и я падаю на холодный пол. В ушах еще стоит легкий гул, но на самом краю сознания я нахожу в себе последние силы и улыбаюсь. У меня получилось сделать это: я больше тебя не слышу.