Калькутта

Брюс закрыл сумку, мягко отодвинул тянущиеся к нему руки хозяина дома и встал. Помочь сегодняшнему пациенту он ничем не мог. Молодой иностранец, лет тридцати, не больше, был обречен, вряд ли он проживет больше часа. Удивительно, как с такими повреждениями дотянул до его прихода: пулевое ранение в грудь и еще одно в живот, открытый перелом руки. Инфицирование раны было неизбежно, если не во время ранения, то уж от тех тряпок, которыми его сердобольно перевязали, точно. В этих обстоятельствах смерть от кровопотери можно было рассматривать почти как благо — быстро и не так мучительно, как от столбняка. Индиец бормотал что-то на бенгали о воине-демоне ㅡ асуре и смотрел на лежащего без сознания человека со священным ужасом, но все равно умолял помочь. — Он умрет, — Брюс был в этом уверен, наложенные повязки могли лишь замедлить кровотечение, но пули остались глубоко в теле, а кровь пузырилась на бледных губах. — Асуры не умирают. Он убил двадцатерых, и все они были вооружены и стреляли в ответ. Брюс лишь устало пожал плечами. Его разбудили сегодня, едва он сумел заснуть. Петляя за ночным проводником по душным улицам, Брюс не испытывал ни удивления, ни досады, даже привычное раздражение ворочалось почти неслышно, на самом дне: поздний вызов к больному не повод для появления другого, слишком заурядное событие. Вся его жизнь сейчас состояла из визитов в жалкие хибары, порой больше напоминавшие кучу хлама, чем человеческое жилье, но вся Калькутта была так огромна и так беспорядочна, что Брюс чувствовал себя здесь почти в безопасности. Долгие месяцы Брюс учился контролировать свои напряжение, волнение, страх — дыхательные упражнения и медитация были достаточно эффективны. Никого здесь не удивляло, если он вдруг закрывал глаза и замирал неподвижно, делая глубокие медленные вдохи. Окружающие замолкали, затихали, будто затаиваясь, даже умирающие терпеливо ждали. Брюс знал — они ощущали присутствие другого под его кожей, тот иногда смотрел на них из его зрачков. Полгода назад, едва приехав в Калькутту, Брюс надеялся на жизнь отшельника. В лабиринтах трущоб, окружавших разрушавшиеся колониальные дворцы, это было вполне возможно. Полуголодных людей быстро перестает интересовать чужак, если он тих, мрачен и имеет всего один костюм. После недели жизни в гостинице Брюс подсчитал свои скудные средства и решил снять жилье, и вот тут он совершил роковую ошибку. Он представился посреднику, обещавшему помочь снять комнату, привычно начал: «Доктор…», остальное никто больше не слушал. Пожилой щуплый индиец склонился в поклоне, залопотал умоляюще и в следующий миг уже осторожно тянул куда-то за рукав. У Калькутты свой запах — цветов, фруктов, корицы, он нравился Брюсу, стал почти привычным, но в первый раз трущобы оглушили такой смесью зловония и специй, что почти не получалось думать и с трудом удавалось удерживать под контролем другого. Через полчаса петляний между остатками каменных кладок и подвешенными на палках циновками, кусками пластика и фанеры, заменявшими местным обитателем стены, Брюс и его проводник оказались в маленькой низкой комнатке. «Помогите, доктор, мой сын умирает», — склонился в поклоне индиец. Признаваться в невольном подлоге было поздно. Мальчик, почти юноша, лежал на куче тряпья. В полумраке видно было плохо, но, кажется, он весь был покрыт сыпью и тяжело дышал. В углу тихо плакала женщина. В свете свечи был заметен нездоровый румянец на щеках больного и то, что треугольник смуглой кожи между губами и носом свободен от сыпи. Хозяин дома провел рукой по свалявшимся волосам мальчика и попросил о чем-то, тот послушно приоткрыл рот и показал кончик малинового языка. Брюс был биохимиком и физиком, а не врачом, и знакомство с детскими инфекциями его профессия вовсе не предполагала, но в голове крутилось что-то смутно знакомое. Он проклял местные суеверия, предписывающие избегать врачей и любую хворь лечить молоком и парацетамолом, порылся в сумке, нашел блистер с антибиотиками и выдавил таблетку на ладонь. Мальчик замотал головой, положил на горло ладонь. Брюс жестами велел растолочь таблетку, хозяин дома поспешно вышел, вернулся с двумя ложками, старательно растер между ними таблетку в порошок и скормил ее мальчику, дав запить водой из грязноватого стакана. С этой минуты судьба Брюса была решена. Через неделю он впервые пополнил изрядно опустевшую аптечку, через месяц — купил анатомический атлас и пару медицинских справочников, через два — поменял квартиру, но это помогло совсем ненадолго: под утро за дверью раздалось знакомое: «Доктор, помогите», и чьи-то руки робко поскребли обшарпанное дерево символической преграды. Брюс затолкал себя в помятую рубашку и нуждавшийся в чистке пиджак, подхватил сумку на плечо и пошел, надеясь, что когда-нибудь сравняет счет: список спасенных руками врача-самозванца и счет того, другого — перечень случайных жертв, погибших от гнева его изнанки. Сегодняшний вызов вряд ли пополнил бы колонку спасенных. Привычная путаница улиц, одинаковый для всех, приходивших за врачом, умоляющий торопящий шепот. Страх и благоговение перед раненым «асуром» настораживали: от вооруженных людей Брюс добра не ждал. Впрочем, опасения оказались напрасны, его привели к почти мертвецу. Человек на матрасе застонал, и хозяин лачуги вновь залопотал о раскиданных на дороге автомобилях и о двух десятках убитых совсем не простых людей. Брюс посмотрел на пропитавшиеся кровью повязки, с некоторым удивлением отмечая, что кровотечение, похоже, остановилось. Он бы предположил, что крови в парне просто не осталось, но губы раненого едва заметно порозовели, а дыхание стало ровнее. Брюс склонился ниже, плохо доверяя своим глазам в таком скудном освещении, и тут эти губы шевельнулись в едва слышном шепоте: какие-то цифры, невнятное имя… сержант… Брюс поклясться был готов, что произношение американское. А потом для раненого начался персональный ад. Брюс так и не понял, каким образом «сержант» дожил до утра. Как у наполовину обескровленного организма хватило сил на лихорадку, и почему эта запредельно высокая температура не прикончила парня тоже не понимал. Брюс обтирал трясущееся в ознобе тело водой, щедро смешанной с уксусом, с изумлением обнаружил вместо второй руки высокотехнологичный протез. Шрамы на плече переходили в металлические пластины, которые полностью копировали форму руки. Брюс тронул неживые пальцы, те шевельнулись, желудок подскочил к горлу — все внутри вдруг завопило об опасности, такой близкой, что все волоски на теле встали дыбом. Брюс отшатнулся, но раненый оставался без сознания, только дрожал от поднимающейся температуры. Брюс напряженно прислушивался, но за тонкими стенами была обычная калькуттская ночь, постепенно ему удалось убедить себя, что вряд ли он прямо сейчас окажется в перекрестье прицелов. Тем временем, человек на матрасе перестал трястись, и Брюс влил ему через вену пару имеющихся в аптечке флаконов физраствора. Раненый вдруг начал плакать, и Брюс растерялся, погладил его по волосам: «Все будет хорошо, ну что ты», сам он в это не очень верил. К утру Брюс изменил свое мнение о возрасте своего пациента, теперь он не дал бы ему больше двадцати пяти. Привлекательное лицо: чувственные губы, обметанные от лихорадки, но все равно яркие, высокий лоб, тени от длинных ресниц под веками и тело бойца в отметинах и шрамах. Непростые двадцать пять лет выпали на его долю, и это не считая замененной металлом руки. Когда солнце окончательно взошло, Брюс понял две вещи: первая, раненому стало лучше, и в ближайшее время тот не умрет, второе, сам он, того гляди, уснет прямо на полу. Он решил поспать несколько часов дома, заодно пополнить свою переносную аптечку и вернуться к раненому вечером. Убедившись, что лихорадка действительно спала, Брюс отправился домой. Дорогу почти не запомнил, очнулся на своей койке в ботинках и пиджаке. Он кое-как встал, поплескал водой в лицо, увидел в мутном зеркале собственное небритое отражение и вспомнил темную щетину на чужом лице. Собирался быстро, будто что-то подталкивало в спину, он опаздывал безнадежно — уверенность в этом росла с каждой минутой. Сердце торопливо колотилось в груди, Брюс понял, что слишком волнуется, а это грозило неприятностями не только ему. Пришлось остановиться, проделать привычный комплекс дыхательных упражнений до тех пор, пока пульс не вернулся к привычному ритму. Лишь тогда он перепроверил содержимое чемоданчика и отправился к своему пациенту. Темнело быстро, на узких улочках, где стены почти смыкались над головой, уже царил мрак. Нужный дом нашелся без особого труда, Брюс окликнул, но ему никто не ответил. От затылка по спине продрало холодом, под языком разлилась кислота: другой ворочался под кожей, силясь растянуть ее под себя. Брюс вдруг понял, что найдет в доме — другой был не слишком умен, да что там, он был почти зверем, и может быть поэтому интуиция никогда его не подводила. В доме была только смерть: труп хозяина мешал как следует открыть хлипкую дверь, чуть подальше с такой же аккуратной, как у мужа, дыркой во лбу лежала его жена, пола яркого синтетического сари накрывала чуть не четверть пола, край пропитался красным, тонкие дешевые браслеты остались на руках. Раненного в доме не было, лишь матрас в бурых высохших пятнах, да пустые флаконы из-под инфузионных растворов на полу. Брюс зажмурился, вышел на улицу, внутри солоно и едко пахло кровью и, едва уловимо, порохом, так что сдерживать другого становилось невыносимо сложно. Он позвал соседей, а сам пошатываясь побрел прочь, чувствуя, как потрясение смывает тонкий слой с таким трудом нажитого покоя. Люди умирали, умирали часто, случалось, и на его руках, но то были понятные, обыденные смерти. А хуже всего была подспудная уверенность, что с «сержантом» случилось что-то похуже пули в лоб. Брюс шел и шел, уже не по направлению к дому, а к окраине, уходя от густонаселенного центра как можно дальше. Воздух вырвался из легких с хрипом, кожа зудела и исходила жаром изнутри. Сто три дня без инцидентов, почти сто четыре… Брюс почти бежал. Бежал, с каждым шагом уступая слепящему гневу, уступая другому, пока его не догнала волна сокрушительной ярости и не унесла за собой. Он вернулся в Калькутту через пять дней, заново собрал аптечку, вскоре накопил денег на дешевый костюм. Просыпался иногда на грани превращения, едва понимая, что причиной послужил донесшийся запах крови или звук далекой перестрелки. Отсчитывал выдохи и вдохи, усмирял взбесившийся пульс — Брюс уже опоздал, не спас. Поздно было искать в лабиринте никогда спокойно не спавших трущоб человека с металлической рукой. Через пару месяцев Брюс увидел в ладошке играющего в пыли мальчугана маленький значок со стилизованным изображением белого осьминога на черном фоне, вот только вместо туловища у осьминога был череп. Неприятный рисунок и смутно знакомый, знакомый еще по той, прежней жизни. Брюс около недели пытался вспомнить, откуда ему знаком странный осьминог, но так и не смог. Осьминог был на обложке комикса, который Брюс обожал в девять, и конечно, человек, потерявший значок, имел отношение к убийству двух индийцев и пропаже одного предположительно американца. Но Брюс так никогда и не связал эти два факта, попросту забыв о значке.