Царик-зверь

— Ходи уже, чего порог мнёшь, — Никифор толкнул Киршу в спину так, что вынесло парня аж на средину тёплой курной избёнки, чуть не упал. — Храни Госпо-о-одь, крещёные! Вот привел вам ба-а-а-аешника! Пропев вступление, Никифор и сам влез в избу, в которой места осталось только встать у каменки. Сдёрнул шапку, перекрестился широко, мелькнули бисером шитые треугольники лестовки, кою Никифор из рук никогда не выпускал, на то и монах. Артельные мужики молчали, смотрели. Кирша молчал тоже, старался мимо лиц глаза вести — на стены по воронцы чёрные, на клочки мха в щелях, на край рясы Никифора, с которого снег каплет, оттаявши. — Ох и ба-а-аешник, — продолжал нахваливать его провожатый. — Такого поискать! — Ты кого притащил-то? — мужичонка был мелкий да морщинистый, а такие завсегда самые въедливые. — Где Онуфрий? — Скорбен Онуфрий, — Никифор сделался суров. — Застудился до стрелья, лежмя лежит, уж не знаю, поднимется ли. Да только вот привел вам лучшего его ученика. Ох и памятливый, ох и рассказчик! — Полную долю такому? — снова влез мелкий, локти растопырил. Кирша уже его не любил. Какому это "такому"? Ну молод он, так не дитё. А что борода не растет, то кровь отцовская, он из зырян был, те хоть белоглазые, да безбородые. Взрослый он. И баешник! — Полную промысловую, — степенно кивнул Никифор. — Я вам не кого ни попадя привел! Грамоте обучен, а на память сколько знает, у-у-у. Надолго не дам, до Никольщины только, после он другим обещан. Ты, Микитка, отойди-кось. С артельным говорю, не с тобой. — Спробовать надо! — не унимался мужичонка. — Поёт пускай, а там решим. Кирша потоптался, глубже вдохнул, готовый затянуть первое, что на ум пришло, "Благословите, братцы, про старину сказать", но не успел. — Ко-о-ому сказано-о-о! — от никифорова рыка при общем волнении у Кирши неслушная левая нога чуть не подломилась, а Микитка, даром что мелкий, не дрогнул, сощурился только недобро. — Куси его, Микитка, — весело пробасил здоровенный детина, косматый, что твой медведь. Кирша поёжился. Больно страшно с такими-то оставаться. Мож, не сговорятся ещё? Вон хари какие заросшие, да все как на подбор рослые, матёрые. Мелкий Микитка только, да ещё в углу молодой совсем мужик, бородка клинышком, сын чей-то, не иначе. — Ну, будет, — новый голос был густой, тягучий, и Кирша не утерпел, глянул коротко. Этот хоть здоров, плечи саженные, но борода светлая, чесаная, а глаза с прищуром, чисто волчьи. Сразу видно, вот артельный-то. — И то верно, — сбавил тон Никифор, ласковость вернул. — Или я вас обманывал когда? Или первый год знаете меня? Ну молодой парнишка, так что. Оно лучше даже, глаза зорче да память крепче. Сговорились ли? — А что ж он в охотничье одет, разве не монашек? — Куда! Таисья-охотница, слыхали, померла прошлый год? На Успенье, день в день. Хорошая была жонка, и померла хорошо, разом, упокой её Господи. Мужики дружно перекрестились. — Сын ейный он, младший. — Тайкин сын не в промысле, а в баешниках? — удивился чернявый губастый мужик. — Да хромый он, — махнул рукой Никифор. — И по близи еле шоркает, куда ему за зверем. Кирша молчал, смотрел в стену, будто и не о нем речь. — Зовут как? — спросил артельный. Эко голос, неспешный, значительный. Микитка при таком артельном ровно псица брехливая. — Кирша, — догадался, что надо самому сказать, и звучно, голосом Бог не обидел, в глаза старшому, пусть не думает, что сопливый какой, ни на что не годный. Глаза у артельного льдистые да смешливые. И не старый он вовсе. — Ну, Кирши у нас доколь не было, — сказали со стороны. — Дом на тебе, — определил артельный. — И перед сном сказывать. Кирша кивнул, Никифор повеселел. — Ну вот и сговорено, вот и по рукам, — монах-договорщик снова поклонился и засобирался. — Вернуться посветлу хочу успеть, обоз ждет. Бывайте, провославные. Вернуться хотелось и Кирше, да нельзя. Взрослый так взрослый, пора зарабатывать. ***

«А князь Роман жену терял, Жену терял, он тело терзал, Тело терзал, во реку бросал, Во ту ли реку во Смородину. Слеталися птицы разныя, Сбегалися звери дубравныя; Откуль взелся млад сизой орел, Унес он рученьку белую, А праву руку с золотом перстнем».

Кирша сказывал напевно, маетно, и сам раскачивался, глядел в зев печки-каменки, как дотлевают в ней дрова и дым сквозит выше, к волоковому оконцу. Вот кончится песня, погаснет огонь, тогда и спать. Ему нравилось сказывать, ни на кого не глядя, будто себе самому. Бывают баешники другого нрава, те руками машут, рожи корчат, скоморошествуют, а Кирше не по душе — слушать мешает. И дядька Онуфрий учил степенности, понятности, за суетность и словожуйство подзатыльник такой отвешивал, что и Кирша лбом в книгу, бывало, влетал. Жив ли дяденька? Хорошо бы жив.

«Схватилася молода княжна, Молода княжна Анна Романовна: «Ты гой еси, сударь мой батюшка, А князь Роман Васильевич! Ты где девал мою матушку?». Ответ держит ей князь Роман, А князь Роман Васильевич: «Ты гой еси, молода княжна, Молода душа Анна Романовна! Ушла твоя матушка мытися, А мытися и белитися, А в цветно платье нарежатися».

Мужики слушали, заворожённые напевом, ни шороха, а Кирше уже и смотреть не надо было, чтобы знать, что Микитка сидит недалече, к свету ближе, и что-то чинит-ковыряет. Беспокойной души человек, не может без дела быть. А чернявый Егорша на полати лежит, улыбается. Он весёлый оказался, шумный. Лежит и медведище косматый, Потапом его кличут. Кирша думал, шутка, прозвище, ан нет, так крещён. Ох и здоров мужичина, особенно, поспать. И сейчас спит уже, наверное. Хоть и любит Потап байки, только спать ещё больше. Рядком сидят Иван и два сына его, помлаже Никита, постарше Сёма. Эти так всегда слушают, будто заучить хотят. А может, и заучили уже, очень все трое дотошные и востроносые. Про всех Кирша не глядя знает, только с артельным не угадать. Он когда лежит, а когда и сидит. На Киршу всегда смотрит, а что смотрит — поди пойми, глаза щурит насмешливо, бородища на пол-лица да трубка дымит. Матвеем только и зовут. Не Матюха, не Мотя, куда. Не тот полёт. Стрельнуло, лопнуло поленце. Искры метнулись вихрем, повлеклись, угасая, за дымом.

«А и гой еси ты, молода княжна, Молода душа Анна Романовна, Со своими няньками-мамками, Со сенными красными девицами, Ушла твоя матушка родимая, Ушла во зеленой сад, Во вишенье, в орешенье!».

Что смотрит? Кирша, может, из-за него и стал к огню вертаться. Пойми поди, то ли насмехается, то ли нравится ему слушать. Только очень уж с песни его прищур сбивает, с печкой-то оно спокойней и распевнее выходит. Догорят сейчас последние уголёчки, да и погаснут. Микитка тогда волоковое окошечко прикроет, да не совсем, беспокойно ему с закрытым. И станет тепло, уютно. Ветки дерева скрип-скрип, по стене шорк-шорк. Добро.

«А только ведь нянюшки Нашли оне пусту голову, Сбирали оне с пустою головой А все тут кости и ребрушки, Хоронили оне и пусту голову Со темя костьми, со ребрушки И ту белу руку с золотым перстнем…»

*** Неделя прошла, и Кирша совсем уж привык. Нешто трудно привыкнуть, когда хорошо всё. Мужики не злые, еды вдосталь, и работы не в надрыв: с утра дров да воды натаскать, печь натопить, к вечеру еды наготовить, какая из запасов, какая из дичи. Мясо в горшке затомить, киселя наболтать, а если лепёшек ячменных напечь, так совсем добро. Птицу-зверя артельные сами разделывают, как вертаются, Кирша только за вялкой да копчением присматривает. А вечером, как улягутся все, так давай сказки баять. Но то Кирша за труд не считал, и сам себе днём пел, бывало. Всё веселей. Зимний день короток, потому уходят артельщики затемно: пока по знакомому идти, как раз светает. Кабы оленя каждый день добывать, богаты бы они были, да только не выходит. Иной раз то следа не найти, то ветра нет, тогда в лесу каждый хруст веточки за версту слыхать, а олень зверь сторожкий да хитрый, сразу прочь бежит. Когда ветер шумит, подкрасться к нему куда как легче. По любой погоде артельные весь день в лесу, хоть птичины да набьют, не вертаться же пустыми. Только в пургу сидят в избе, мясо разбирают да шкуры скребут под Киршины сказы. В пургу в лес сунуться — точно не вернуться, а не за тем люди на промысел идут. Все удачи себе хотят: привезти домой шкуры, мясо, часть семье оставить, часть скиту продать, есть у них люди торговые, ездят на полдень со шкурами да солью, обратно везут всякую нужность вроде зерна, тканей да пороху. Свой хлеб здешняя земля не родит, лешая она да болотная, не зерном, а зверем богата. Кирше одному весь день не страшно, мать с малолетства по заимкам таскала и его, и братьев, приучала к промыслу. Любила Киршу, младшего из троих, говорила, только ему глаз дан отцовский, хорошим охотником будет. Кабы не волки, что подстерегли их на Николу у лесной заимки, так и был бы. Вчетвером бились, Кольша умер потом от горячки, остальным шрамы на память остались да пара шкур. А Кирше ещё хромота. Легло всё хозяйство на мать да на старшего Олешу, от дружной семьи считай половина осталась.Теперь уже мать померла, Олеша в покрученики на море ушёл, остался Кирша и вовсе один, ни на что не годный. Кому в дом такой работник нужен, что и сам себя не прокормит… От старой бабы толку больше. Одна оставалась дорога — в скит, к дядьке Онуфрию, туда и пошёл. Думал книги переписывать, грамоте-то Киршу мать учила. Только Онуфрий как голос услышал, решил иначе. Бог, говорит, коли дал талант, так держи. У Бога-то соображения поболе твоего, и раз он тебя выбрал, так не гневи, старайся. Кирша старался. Вот и первый свой заработок, дай-то Бог, к Никольщине выйдет, артель Матвеева удачлива, в сенях свободного места всё меньше: тюки один на другом, волокуши-керёжи увязаны, туши висят. Одно в новом житье пугало — за порог Кирша выходить не любил, боялся даже. Мясо-то коптится, дух густой, вкусный, лесной хозяин такой на много вёрст чует. Ну как явится, пусть и зима? Бывает всяко… Да слава Богу, ходить Кирше считай некуда было, воды только набрать или до ветру. А с дровами вовсе легко, Потап пожалел хромого баешника, в первый же день заломил сухостоину и бросил у крыльца, знай обрубывай да в дом таскай, всё близко. Не худо оказалось жильё артельное, прижился Кирша. *** Вечор промысловики вернулись смурные, хоть и с добычей, да мелкой. У Ивана и младшего его, Никиты, морды биты, кулаки стесаны. Нешто подрались? Отец-то с сыном? Всегда тихие такие. И что им делить? Кирша побоялся спрашивать, а как помогать с добычей полез, так шикнули, мол, под ногами не путайся. Что ж, может, и не надо лишнего знать. Пошёл на стол готовить, горшок из печи тащить да котел с водой вешать, надо артельным помыться хоть сколь-нибудь, бани тут нет, отколь в лесу баня. Ополоснулись мужики, поели, и вроде попустило их, задобрели, тут Кирша решился спросить, не случилось ли чего. — Твоё дело баять, не наше, — буркнул Сёма, у которого тоже костяшки посбиты оказались, Кирша то не сразу заметил. Трое дрались? На-ко! — Не лайся, — одёрнул его Егорша. — И он тут не чужой. — Ему тож знать надо, — загорячился Никита. — Говорил я вам, блазной лес, блазной, слушал кто меня? Смеялись только! Мужики смутились, замолчали. Кирша заметил, как Матвей коротко глянул на Микитку, и тот ответно кивнул. Ясное дело, артельный на разговоры не большой охотник, а этому только дай. — Ну, давай я, — Микитка сел покрепче, упёрся в колени. — Вот слушай. Плохое сегодня дело случилось, нехорошее. Началось-то добро, подняли след лося, добыча на зависть! След ночной, свежий, идём за ним цепью, ищем лёжку, а Никита последний. Кто ж на бегу назад смотрит? Да никто. — Сердце как-то ёкнуло, — кивнул Иван. — А то бы... — Вот, вишь, родная кровь позвала! — вернул себе слово Микитка. — А не почуял бы, и ушли бы! Кто его видит, что он в другую сторону прёт? А он знай себе гонит! Ему, вишь, привиделся волк. Да такой волк, что сказка, белый-белый! Самый волчий князь. — Ни шерстинки темной, — печально подтвердил Никита. — Вот как вас вижу, так его видел. И вроде неспешно так лапами раз-раз. А всё не догоню. — Отец ему орёт и так, и сяк, а он ровно оглох, бежит незнамо куда! — Микитка не желал отдавать роль рассказчика. — И молчком! Тут уж и Сёма за ним, и нам не до лося, дело больно неладное. Куды он побёг? Молчит чего? Что за напасть? Егорша мне — загоняй на солнце, артельный побёг наперерез. Так и сделали, давай его теснить, чтоб заворачивал да против света видел плохо, а там Матвей его сшиб. Так он в драку кинулся! Чисто бес злющий, ажно рычал. Мы отошли, Иван с Сёмой сами его крутили, дело семейное. Всё одно визжит, вертится, чисто зверь. А Потап и говорит, вишь что, перекинуть его надо. Потащили к осине поваленной, за ноги-за руки и бултых его за ту дровину. Что ты думаешь? Как рукой сняло. Сел в снегу, глаза очумелые. Вы чего, говорит, робяты? Вот мы ему всё рассказали, а он нам про волка того блазного. — Сманить Никиту хотел! — кинулся пояснять Иван. — И сманил бы! Это ж кто белой шкуры не захочет! — А кто сманивал? — обмирая, прошептал Кирша. — Да уж понятно кто, — Иван про то говорить не стал, у него белая шкура из ума не шла. — Кто белого волка один добыл да шкуру хранит, тот знаешь силу какую имеет? У-у-у-у-у. Не простой то волк, а царик-зверь. И в шкуре самая сила его, сохранишь её, так считай, Боженька в темечко тебя поцеловал. Вся удача твоя, все болезни стороной. — Эко замечтался, — прервал Ивановы восторги Микитка. — То был бы зверь, а так морок один. Ты не о шкуре думай, а кто белым волком оборачивается. И к добру ли то. — А потому что не поклонились Гром-камню, — упрямо, будто продолжая старый спор, пробурчал Никита. — Нечем нам ему кланяться, — громыхнул доселе молчавший Потап. — Что ты ему понесёшь, зверя его же, лесного? Ну? Тут зверь домашний нужен. А у нас и собак нет. — Лепёшек с солью, может… — сунулся Сёма, но смешался, не досказал. Снова все замолчали. — А что за камень? — Кирша спросил осторожно, боялся, наругают, но никто не стал, только Микитка сморщился, совсем как печеное яблоко сделался: — Да наши не видел никто. И не слышал! Это у Ивана жена из водлозёров, вот она говорила, что стоит де наполночь Гром-камень, сам чорен, и если кто к нему близко подойдёт да добром не поклонится, с того камень сам своё возьмёт. И вот раз мы мимо прошли, не уважили, так недобро и вышло. — А не проходили мы! Никаких заметных камней не было, чёрных тож, — возмутился Егорша. — Если только он маленький какой, потому и не заметили. — Не маленький! — разом загомонили Никита и Иван. — Сказывала, громадина! — Ну и где ейная громадина? Мы тут какую неделю, всё обрыскали, валуны такие чуть за колено были, а громадин даже издаля нигде не видать. И место тут не каменное, камни все по реке выше, аж за Илаксой. — Не знаю, где! А только вишь дела какие! Завтра так ещё кому заблазнится, да все в лес по одному и сбежим! — Ну-ка! — прикрикнул Матвей, и спорщики замолкли, усовестились. — Я тут четвертую зиму. Ты вот, Егорша, тоже. А Потап и больше. Мы всё, как положено, сделали, так? — Всё соблюли, — согласно пробасил Потап. – Нас бы лешой и в избу не пустил, коли не по добру прийти надумали. — И дальше обычного мы не заходили, так? Все покивали. — Значит, не в камне дело, нет тут камней, — постановил Матвей. — В чём не знаю. Только горячку пороть не дам. Следить друг за дружкой будем лучше, молиться чаще. — Выйти бы на росстань, отнести яиц да хлебушка, — пробормотал Сёма. — Поклониться лешому дедушке... — Какие росстани, когда дорог нет. — Тот-то и оно. — А уж яиц тех и вовсе. Замолчали мужики, снова стало в избе смурно. Не у кого здесь помощи просить, ни церквы нет, ни щуров, ни знающего человека. Сами одни посреди леса. — Давайте-ка я вам про другую росстань скажу, — предложил Кирша. — Всё веселей. Покивали артельные, согласились. И Матвей посмотрел с одобрением, с улыбкой, от которой Кирше сразу теплее сделалось.

«А ехал старой по цисту полю, А по тому да раздольицку широкому, А наехал ли старой на росстаньюшки, А наехал ли старой на широкия, А подписана доска да исподрезана, А поставлены буквы да позолочены: „А во перву ли дорожецьку – быть богатому, А во втору ли дорожецьку – быть женатому, А во третью дорожку – живому не быть“. А подумал ли старый во своёй башке: А на што мне-ка старому быть богатому, А на што мне старому быть женатому? А я поеду то ли по дорожки – да живому мне-ка не быть».

*** Заспали мужики вчерашний испуг, повеселели с утра. Нешто с полдобычи вертаться, белого волка спугамшись? Жонки засмеют. Скажут, дома сидите, сами пойдём! Кирша думал ещё вот что: всякому охота была князь-волка добыть, каждый про себя понадеялся, что он ловчее Никиты будет. Помолились дружно, по три лестовки, пучок полыни из сеней разобрали на всех, натёрлись, да и пошли. Не дайте, святые ангелы, тем зверям и рыбам, очам их — виду, ушам их — слуху, и еще, святые ангелы, сохраните нашу рыбную и звериную ловлю от уроков и от прикосов, от еретика и еретицы, от клеветника и клеветницы, от мужней жены и вдовицы, и от девки-простоволоски, и всякого ветреного и проходящего человека и порчельщика, отныне и довеку аминь. А вечеру с хорошей добычей вернулись, вовсе довольные. Видать, помог дух полынный, перебил человечий. Посмеиваться снова взялись над Никитой, спрашивать, не роняла ли в детстве мамка, не падал ли с печи, не пужался ли чего, а то ведь всяко случается, потом и без лешого видят, чего нет, сами боятся и других стращают. Даже Сёма со всеми смеялся. Никита зубами скрипел, но спорить не лез. Так и забылось. Дни шли один за другим, ровные, белые. В сенях от добытого вовсе тесно стало: цюнки снаряженые торчком стоят, бочки с солониной одна на одной, туши рядочком. Скоро придёт день, начнут промышленники впрягаться в постромки с грузом, волочь к реке и там обоз ждать, чтобы, как он по реке пойдёт, в него влиться. Всё бы тихо, да только не у Кирши на душе. У него своя напасть не пойми с чего, только и мыслей, что про Матвея. И раньше нравиться хотелось, доказать, что и баешник он годный, и по дому справляется, доли своей промысловой достоин. Но то одно, а теперь все мысли не про своё в артели участие, а как бы сделать, чтобы похвалил Матвей, посмотрел, заметил. Как бы рядом оказаться, пока он рубаху-бузурунку меняет. Или на руки ему полить, как работу закончит. Кусок получше из горшка выловить да подсунуть. И делает то Кирша, и боязно ему, а ну как рявкнет: «Чего, как девка, рядом трёшься?». А только так радостно делается от близости, что и пусть ругает. Матвей вроде и не замечал ничего, покуда не рявкал, а иной раз и хмыкал одобрительно. Вечером же сидел, трубку закусив, и щурился Кирше в спину, пока тот песни пел да сказки баял. Так было от этого прищура тепло… И Кирша пел. «….Во досюлишны-от веки, во которы-то давношни леты, унёсло во пылко морё коць с кулояна. Било голомено морё их цетвёры воды, а на пятой-от день тиха пала погодьё. Омалталиссе кулояна, гленули — тако лосо на мори, вода кротка, одаль каменна луда, а серёдка луды трои сидят — шолнцё, ветёр да мороз. Меж има котора идет: которой из их большак на мори? Увидали трои кулоян-от, ко луды коць потташшили, оприколили, крицят: — Сказывайте скоре, которой меж нама самой могутной на мори? Которого нарецете, тот из нас на голомено царьство настанет. Кулояна не долго меж собою поредили, да и ответ дёржат: — Вы все трои могутны, а большак-от у вас один — ветёр. Он и есь голоменой царь. Тут мороз осердилссе, пал на кулоян, хотел застудить-заморозить. А ветёр им: — Не бойтиссё, я дуть не стану, дак мороз-от без ветру не порато морозлив. Не стал дуть ветёр, мороз окротел, пошшипалл-пошшипал, да и оступилссе от кулоян. А тут шолнцё взъерилоссе, стало жгать да жарить. А ветёр опеть затёшшат: — Не бойтиссё, я подую, дак с ветерьём-от шолнцё не порато жарит. Пал ветёр на лосо морё, шолнцё и оступилоссе. Ветром оттулило коць от каменной луды. Поднели кулояна на поветёрь парус, да скорёхонько ко дому-то и добежали. А ветёр-от и взаболь на мори могутне всех – он-от над всема вёрьхову дёржжит». — Спите ли, крещёные? — Не спим, живём! Дале говори… А в печи-то огонь пощёлкивает, а изба-то от мороза покрипывает. Добро. *** Когда белым днём захрустел снег за стеной, Кирша замер, перестал выскребать из горшка остатки каши. Точно, хрустит. Ишь, топ-топ, будто ходит кто. А кому ходить? С промысла так рано не вертаются, лесной зверь к дыму не подойдёт. Один только здешний житель страха не имеет, потому что сам хозяин…Кирша влез на лавку и осторожно выглянул в подкрышное узкое оконце, бормоча молитву: не приведи Господь принесло толстопятого. Матвей! Стоит и рукой показывает, мол, давай сюда живо. На-ко! С Кирши опаска слетела, совик натянул, ноги в кеньги, прямо с лыжами, да за порог. Что такое? Случилось чего? Выбежал, а Матвей отошёл уже, ждёт на том краю леса, что наполночь, и рукой машет, давай, беги, а сам развернулся и вглубь пошёл. Кирша, как умел, быстро за ним: ковыляет, пыхтит да заботой мается, что же такое случиться могло, для чего его помощь понадобилась? Он ведь с такой ногой пока дошкандыбает… Да и зачем Матвей ведёт в этот лес, голодный, чёрный? Сюда охотники не ходят, потому что нет тут удачи, хороший-то лес круглый год в своём одеваньи, а это — название одно. Кирша взмок уже, дышал тяжело, но за Матвеем бежал, не отставать старался. Только и догнать не мог, уж больно широко тот шагал и не обернулся ни разу, идёт себе, будто один. Вовсе из сил выбился Кирша, крикнул: — Погоди! Не поспеваю я… Тут Матвей обернулся за плечо, встал. — Ох ты курпа, — но улыбнулся не зло, и Кирше на душе посветлело. И от улыбки, и от того, что Матвей заговорил. Как-то не по себе уж было, что он всё молчком… А раз улыбается, так ничего плохого и не случилось, верно? — Идти далеко ещё? — Кирша вытерся рукавом. Не хотелось Матвею признаваться, что ноги совсем уж не держат. — Да пришли, считай, сейчас поляна будет. И точно, шагов через сотню открылась поляна. Кирша аж встал, как на неё вышли. Круглая вся, будто верёвкой отведена, и снег на ней чистый, ровный, никакое будильё-кусты красоты не портит, не торчит, только посредине — дерево. Уж такой красоты дерево! Такой высоты! Кирша голову заломил посмотреть, совик с головы слетел. Экая огромина, и не знал, что такие дубы бывают. А в корнях вроде камень большущий, замшелый. Да неужто? — Дойдёшь? — Матвей кивнул на дуб. — Дойду! — Кирше и страшновато, и посмотреть охота. Как приблизился, видно стало, что не камень это никакой, а избёнка в землю вросла, одна крыша наружу, чисто домовина. Досадно сделалось. Он-то решил уже, что Матвей нашел Гром-камень и решил Кирше первому показать. А тут заимка охотничья, старая, безоконная. Зачем было сюда идти? А как Матвей со спины придвинулся, вовсе стало боязно, сердце забилось.Что такое артельный задумал? Пошто один белым днём вернулся? Пошто сюда завёл, да таким спёхом? Страшно стало, чего ждать, не понятно. — Зайдём? — Матвей указал на дверь. Не хотелось Кирше, но спорить не стал, скинул лыжи, спустился к врытой двери, открыл. Удивился только, что вход снегом не засыпан, и дверь легко сдвинулась, будто ждали его тут. Что ж, избушка как избушка, не так мала, как снаружи казалось, стыло в ней и темно, белый свет с открытой двери только. Матвей следом шагнул, и как так вышло, что волчий его прищур уже у Кирши перед лицом, он и не понял даже. Замер, совсем испугавшись. Ругать станет? Стоило ради такого ноги бить! Или… что? — Думаешь, не вижу, как ты смотришь? — Матвей потянул к Кирше руку, за плечо взял крепко, но не зло, а задумчиво вроде, погладил. — Вижу. Но не при всех же. Снова погладил, к локтю вниз, потом к шее поднялся, где беззащитное, не прикрытое мехом. Кирша дышать забыл, только моргал. — А здесь кто узнает, — продолжал Матвей. Рука по шее прошла, щеку погладила, волосы. У Кирши задрожала слабая, уставшая нога, он неловко дрогнул, качнулся, и вторая рука Матвея подхватила его вокруг пояса, к себе ближе придвинула. Из Кирши будто кости вынули, повис, обмяк. И отойти бы, и стоять бы так вечно, ничего больше в жизни не нужно. Не зная, что делать и куда деваться от насмешливого прищура, Кирша ткнулся Матвею в плечо, в ледяной мех. Самое место горящее лицо прятать. — Ну, ну, не бойся, — Матвей скинул с его головы совик, погладил по волосам. — Нечего тебе бояться. Всё по добру, так? Кирша кивнул. — А коли так, приходи сюда завтра сам, один. По следам, сможешь? — Да тут просто, — прошептал Кирша. — Вот приди. Как тень от сосны к крыльцу протянется, так иди. Я ждать стану, слышишь. — Как же охота пойдёт без тебя… — А придумаю, — улыбнулся Матвей. — Ты приди. Кирша кивнул и, дурея от смелости, сдвинулся по плечу ближе, коснулся своей щекой щеки Матвея. Холодная, на-ко. А Кирше жарко, аж в ушах стучит, и хочется, чтобы Матвей стиснул крепче, чтобы… — Завтра, — Матвей прижался ледяными губами к виску, отвел Киршу на вытянутые руки, улыбнулся. — Завтра. — Завтра, — кивнул Кирша, и раздосадованный, и смущённый. Ишь, размяк, раскраснелся, что твоя девка. Прокашлялся, чтобы голос вернуть, и сказал громче: — Я приду. Так-то лучше. Развернулся быстро, чтобы на Матвея не глядеть — ох и взгляд у него! — и бросился вон. Ноги в лыжи и до дому мчался, будто гнались за ним. Завтра! Завтра. *** Охотники вернулись без большой добычи, но и мелкой надо ума дать, возились допоздна. Сколько Кирша ни прислушивался, никто про отлучку Матвея не говорил. Сколько ни присматривался, ничем себя Матвей не выдавал. То прищурится, в бороду усмехнётся, то подать что попросит — обычный совсем, спокойный. Зато Кирше не сиделось, хоть пой, хоть пляши, сердце колотится, щёки горят. А как удалось Матвея за руку будто невзначай тронуть, так и вовсе. Тёплая рука, широкая. Спохватился потом, что нельзя выдать себя, не для того Матвей всё так придумал ловко. Вон уже и Иван косится, и Микитка ехидствует, что, мол, за праздник у тебя нынче, как цуценя скочешь да вертишься. Потап на то пробасил, что самый молодой здесь Кирша, цуценя он и есть, а Микитке, старому псу, небось и не вспомнить уже, каково это? Так с подколками да шуточками добычу разобрали, вечерять сели.

«А и будет Вольх семи годов, Отдавала ево матушка грамоте учиться, А грамота Вольху в наук пошла; Посадила ево уж пером писать, Письмо ему в наук пошла. А и будет Вольх десяти годов, Втапоры поучился Вольх ко премудростям: А и первой мудрости учился - Обвертоваться ясным соколом, Ко другой-та мудрости учился он, Вольх, - Обвертоваться серым волком, Ко третей-та мудрости учился Вольх - Обвертоваться гнедым туром-золотыя рога. А и будет Вольх во двенадцать лет, Стал себе Вольх он дружину прибирать, Дружину прибирал в три годы; Он набрал дружину себе семь тысячей; Сам он, Вольх, в пятнадцать лет, И вся ево дружина по пятнадцати лет».

*** Еле заснул Кирша в ту ночь, всё завтра не мог дождаться. А наутро вдруг охолонул, задумался. На что ему к Матвею идти, что из этого выйдет, добро ли, грех ли? И нога плохая после вчерашнего, болит и вздрагивает, как на ней туда весь долгий путь шкандыбать, и обратно ещё? Да и солнца нет, теней тоже. Всё не к делу. Маялся Кирша, маялся, и под маету всю свою работу по дому переделал, а покоя на душе больше не стало. И молился уже, и пел, и кольцо материно в кулаке держал. Вспомнил слова её, что лучше сделать да пожалеть, чем без дела сидеть, ухватился за них, сунулся на крыльцо — солнце! И тени по снегу синей дорожкой к порогу. Решил Кирша, что знак ему дан, и что к делу он мать вспомнил. Оделся бегом, да на лыжи. Тяжело далась дорога, много хуже вчерашнего. Кирша и падал не раз, и за палку держась стоял, ждал, пока нога начнёт снова слушаться. Думал уже, не вернуться ли. На кой он Матвею нужен усталый да злой? А назад каково будет идти? И как он вчера смог туда-сюда обернуться? В горячке, видать. Совсем было отчаялся Кирша, сел на повалину отдышаться, огляделся. А ведь далеко ушёл, пути уже чуть осталось. И солнце в глаза брызжет, ишь, радостно ему. Сидит Кирша, жмурится, думает, как ему быть. Коли вернуться — зря ноги бил, выходит. А дальше идти сил нет… И страшно ещё, боязно думать о том, за чем он идёт. К кому. Как-то всё будет? Девки — то одно, а тут что ж? Птичка-невеличка порскнула к нему с ели, села на веточку, смотрит чёрным глазиком. Сама алого пера, клювик накось. Кирша не шевелится, ждёт. Коли птица к тебе летит, всегда добрый знак. А клёст богом любим: клювик свернул ведь, гвозди из креста христова выковыривая. Если ещё и запоёт… От прозрачного тонкого свиста Кирша улыбнулся, и вспугнутый клёст вернулся на ёлку, посматривал теперь оттуда, головой крутил, будто спрашивал: "Ну что? Что?" Да что уж! Встал Кирша на ноги, проверил, верно ли держит левая, да и покатил дальше. Тут уж близко, считай. Вон пнище, под таким лесной хозяин может спать, вон пригорок с березкой-рогулькой, а там до кривой сосны и, считай, пришёл. Поляна снова открылась разом, как сама собой взялась, и Кирша засмотрелся на красоту. Эко разошлось, небо синее, снег горит, тени полосами. А ведь снег тот не тронут! Где же следы вчерашние? В лесу были хорошо видны, а тут вовсе нет. Может, место открытое, за ночь ветром раздуло? Но раз нет свежих следов, значит, нет и Матвея… Так горько стало, чуть не сел Кирша прямо там, где стоял. Всё напрасно. Обманул Матвей, посмеялся? Или не смог прийти, зверя гонят? Что-то мелькнуло, краем глаза еле видно. Снег с ветки скользнул? Заяц скакнул? Или идёт кто по лесу? Добро, если человек… Кирша сообразил вдруг, что у него с собой и ножа нет, выскочил без ничего, как на двор. Совсем ума лишился! Не успел испугаться, увидел Матвея. Тот выкатил на поляну и широко, ходко, пошёл к избушке, палка в двух руках, ему и без неё легко. Кирша навстречь кинулся, и Матвей его заметил, рукой махнул, стало неловко. Стыдно казалось на глазах артельного ковылять курпой, ладно бы всю жизнь такой был, привык бы к насмешке, так ведь нет, был ловок. От досады всё пошло неладно, Кирша подвернул ногу и рухнул на бок, в глубокий снег. Шурхнули лыжи, Матвей ухватил горе-ходока за шкирку, вздернул на ноги. Кирша густо покраснел, с лица потёк снег на шею, за шиворот тоже. Вот позору, ровно дитё сопливое. Опустил глаза, крепче вставая на лыжи. Ладно хоть кеньги не слетели. Пока целился загнутым носком в лыжную петлю, заметить не успел, как Матвей придвинулся. Взял Киршино лицо в две руки, стёр снег ладонями, сощурился весело. — Не спеши, — сказал с улыбкой. — Всё успеем. И прижался ко рту Кирши горячими жёсткими губами, облапил, к себе ближе. Кирша дрогнул, нога с лыжи свалилась, но не упал: Матвей держал крепко, а потом и он сам ему руки за шею закинул, чуть не повис, так не хотелось отпускать. Пришлось. Матвей улыбнулся снова, кивнул на избушку. — Там можно без лыж. И Кирша заулыбался с ним. Снова можно будет так? Будет ещё? Да он на брюхе доползёт! На брюхе не пришлось, добежали на лыжах. Матвей неспешно, как он всё всегда делал, но ловко затопил печурку-каменку, а Кирша пока стоял столбом, не зная, что делать. Хотелось ближе, хоть к спине прижаться, но человек делом занят, как под руку-то… — Снегу набей, — Матвей протянул Кирше котелок, улыбнулся вскользь. Ну вот, и дело нашлось. Кирша обтёр котелок изнутри, выбросил потемневший от пыли снег и принялся набивать чистый, свежий, с горочкой. До чего Матвей во всём основателен: и про воду подумал, и про печь. А Кирше быстрее бы, душа рвётся. Какой тут чай… Или не чай? Подумал, да так и закоченел с котелком. Может, он пахнет неприятно? Побрел обратно в избу, а что делать. Внутри уже чуть затеплело, Матвей совик на лавку скинул, в бузурунке остался. Кирша потоптался с котелком, привесил на крюк, снова не знал, куда себя деть. Матвей похлопал по лавке рядом: — Погрейся иди. В снегу весь. И то верно. Кирша сбросил совик у печи, а сам сел на лавку, руки к огню греть протянул и кеньги — сушить. Просидел он так недолго: Матвей за плечи обнял, качнул к себе, предлагая ближе перебраться, а Киршу уговаривать не надо, он мигом оказался у Матвея на коленях, ногами за спиной обнял. Пусть не знал, что дальше делать, но чего хотелось — чувствовал. Матвей засмеялся, ближе к себе притиснул, поцеловал, а потом отстранился, потянул бузурунку за ворот, снять. Кирша помог, и рубаху помог, и с себя содрал, чтобы наконец кожей к коже прижаться — горячо, гладить приятно. Сколько о таком мечталось! Это не руки коснуться, это плечи буграми, шея сильная, грудь тяжелыми плашками, густой светлый волос по животу. Кирша обмирал от того, что всё стало можно — и видеть, и гладить, и пальцами жать, что хочешь, Матвей тем же был занят, и не насмешливо теперь смотрел, жадно, будто всё до чёрточки запомнить хотел. Кирше горячо было под этим взглядом, страшно чуточку, а всё же хорошо. И когда Матвей в поцелуе одним рывком подмял его под себя, он ни ног не расцепил, ни рук, так и держался крепко-крепко. Только бы продолжал целовать, ладонями оглаживать, между ног тереться. Испугался немного, когда рука Матвея скользнула под живот, завозилась, распуская гашник себе и Кирше тоже, но когда широкая ладонь стиснула горячую тугую плоть, не смог противиться, слишком сладко было, слишком жарко. Рука сжималась и слабла, двигалась мелким рывком, и Кирша заныл, зажмурился со страху, но запустил свою руку к Матвеевой, тем же ответил. И не трудно оказалось — как своё, побольше только, и влажное. А горячо как. И Матвей задышал громче, целовать стал, как кусать, сильно — в губы, щёки, шею. Нравится ему, нравится! А Кирше как нравилось! Он выдернул руку, лизнул, и запустил снова — вот, ещё лучше стало! Матвей не стал лизать, плюнул в ладонь, и Киршу аж выгнуло, до чего хорошо пошло! Вот оно как можно, как бывает! Чужая кровь под рукой стучит, как своя, дыхание одно, сердце в сердце бьётся. Вот так. Вот так. *** Как домой вернулся, Кирша и не помнил, одно только в голове — завтра снова встреча будет. Он придёт! Пусть хоть как больно и тяжело, придёт. Нет для него ничего важнее. — Пойдём-ка, — только с добычей закончили да поужинали, Матвей кивнул на закуть, куда складывали просушенные на каменке оленьи шкуры, а после увязывали в длинные тюки для цюнок. Больше в избушке укромных мест и не было, одна всего загородка. Кирша, обмирая, сел на стопку с краешку, Матвей рядом, и к стене привалился. Смотрел долго, спросил: — Здоров ли? Худой стал, одни глаза. — Здоров, — поспешил заверить Кирша. — И ем хорошо, ничего не худой. — А, — Матвей достал кисет, трубку и принялся упихивать в неё табак. Ну до чего основательный мужик. И не скажешь, что первый за оленями охотник. Это ведь не всякий может часами гнаться за стадом на лыжах-калгах. Жарко, тяжело. Всё, говорят, с себя на бегу бросают, и лузан, и совик, в одной рубахе бегут. Нужно стадо врасплох взять, а олень сторожек, и видит далеко, и носом чует. К нему поди попробуй подкрадись, если с подветру только, и то при удаче: это ведь сначала за стадом неслышно поспей, а как остановятся, успей настрелять, пока снова не сорвались. С бегу-то поди стрельни, когда руки ходуном ходят! Большое умение нужно. А одёжа не беда, артель следом бежит, подберут и добычу вместе потом к избушке волокут. Егорша с Потапом тоже охотники знатные, а только ловчей всех Матвей: ноги длинные, спина сильная, мышцы буграми. Ох, посмотрел бы Кирша на такое дело, ох, побегал бы тоже! Раньше и угнался бы, может, он на лыжах всегда ловок был, а теперь куда… Подраненная нога сгибалась то плохо, то некстати. Не вышло из него охотника. — Баек ты много знаешь, — Матвей попыхал трубкой, раскуривая, и снова на стену откинулся. — А я тебе тоже скажу. — Может, она и мне известная! — вскинулся Кирша. Неспокойно было на душе — что вдруг за байки? И чего смотрит так, будто чужой? — Нет, — спокойно Матвей сказал, а как отрезал. — То на моих глазах случилось. Кирша притих. Что вдруг Матвей ему в закуте решил о себе рассказывать? Ну, со старшим не поспоришь, подобрал колени, приготовился слушать. — Была у нас в Кушканах девка, красивая. Любого могла взять. Белку била, как я не мог. Потом гляжу… Влюбилась, не иначе. Глаза горят, румянец вот вроде твоего, с лица не сходит. День ли, ночь ли, шасть из дома, и нет её. Вернётся потом, спит. Ладно. Узнаю, думаю, кто. Для порядку. Туда-сюда, нет, не из наших никто. Может, в Заречи бегает? И там узнал — нет, не бывает. А кто тогда? Кругом лес. Охотник пришлый? Сходил избушки проверил — тоже нет. Девка всё сохнет, половины уж нет. Разве дело? Я к ней. Говорю, не больна ли? Нет, не больна, глазами сверкает, злится. Ладно. Что сделаешь, — Матвей замолчал. Кирша поёрзал, продолжения дожидаясь, коленки пригладил, не утерпел наконец: — А дальше что? Узнал, к кому бегала? — А всё. — Как всё? Разве это байка? Что с девкой случилось-то? — Пропала, — Матвей помолчал. — Видали, как в лес бежит, а больше никогда. — Но ты же искал? По следам-то? — И по следам, и собакой, братья тоже, — Матвей смотрел теперь мимо, в стену. — Вот есть след, а вот нету. Всё. — Но как же… — Кирша от суеты чуть не соскользнул со шкур на пол, поправился. — А как так? Куда делась? — Думаю, лешой сманил. У неё, вишь, глаз был один синий, один карий. Вот и позарился. Забрал, у него и живёт. Кирша посмотрел на Матвея пристальней, пока тот задумался, приметил и складку меж бровей, и губы сжатые. — Она тебе нравилась, да? — спросил осторожно. — Сестра. Одна была среди нас, братьев. — Вот как! — Кирша в растерянности помял край рубахи. И зачем Матвей этот странный разговор завёл? Что сказать-то ему в ответ? — Отчего, думаешь, нет в этот лес охотников идти, только я сюда артель вожу? Места звериные, богатые, — снова заговорил Матвей. — А знают все, что лес тут блазной, недобрый, зимой особенно. Холодно ему, человеческими душами греется. Но который год всё вроде обходилось, а нынче вишь как. — А мне-то… — Кирша сглотнул. — Чего ты мне рассказать решил? Я не девка. — А всё одно душа живая, — Матвей шумно выдохнул дым, головой покачал. — Я следы в лес видел, твои, их не спутаешь.Тропу наполночь набил, видать, что не раз хожено. Валежник много ближе есть, хотя и он тебе на кой. Кирша молчал, голову свесил, совсем перестал понимать, что за странный разговор выходит. Нешто Матвей не знает, куда тропа ведёт? А кто избушку нашёл? Может, хитрость такая, на случай, если кто слушает? Когда рука Матвея плеча коснулась, Кирша подскочил с испугу. — За чужим в лес не пошёл бы, верно? — глаза смотрели остро, пристально, будто ждал Матвей от Кирши каких-то слов. Да что ему сказать было? Кирша и не сказал. Матвей поднялся, по плечу ладонью мазнул снова. Тёплая рука, тяжёлая, мурашки по спине посыпались. — Поберечься бы тебе, Кирша. На улицу вышел, оставил Киршу в тёмной закути, только холодом по ногам просквозило. *** Микитка подкатился утром, когда все уже из избы вышли. Задрал бороденку, в глаза Кирши своим прищуром воткнулся: — Говорил с тобой старшой? — Тебе-то что за печаль? — буркнул Кирша. — А спорили мы с ним о тебе, — Микитка так взгляда и не отводил, чисто пёс, вцепился, не отдаст. — Я вот, Иван с сыновьями тож. — Не велика я птица, за меня спорить. — Ты, вишь, хромый, зверем тронутый, — Микитка твёрдо решил сказать, что думает, Киршу он и не слушал. — За тобой зверь и ходит, вот что я думаю, тебя он ждал. А что Матвей тебя жалеет, так молодой, дело понятное. Только зря, ты уже наполовину лешой. Вот так-то, я своё слово сказал, а ты думай. Нешто, заберёт. И дверью хлопнул. Не успел Кирша сказать — а Никита что ж, ни при чем, выходит? С него повелось! И мало ли кого зверь цеплял, охотничья судьба такая, у Егорши вон ухо драно, у Микитки самого палец кривой, а у Потапа на боку когтей отметина. Такая Киршу обида взяла. И радость тоже — Матвей за него стоит. Спорит, гляди. Жалеет. *** Радость сошла, а сомнение у Кирши осталось. Уж больно странный у него с Матвеем разговор вышел. Будто чужие они, не было ничего, привиделась Кирше та избушка, и ласка Матвеева привиделась. А если блазнолось? Если не было? Если он, как Никита, побежал в лес за постенем, мороком? Как девка та? Но как может быть блазень жарким, откуда бы в нём столько силы и радости? Нешто из Кирши вытянул? А чего ж тогда у него не убыло? Тут ведь просто всё: из одного места взято, в другое положено. Не может быть, что берёшь, берёшь, а делается только больше! Разве ограбленному бывает так хорошо? А Кирше было. До самой беседы этой с артельным, вот ведь напасть… И Микитка ещё, придумал, ишь, наполовину лешой, за ним зверь ходит… Какой зверь, кто его видел? Никита только. Так с него и спрос! Он, может, дурной или отца наслушался, Иван-то с этим царик-зверем как умом рёхнулся, только о белой шкуре и говорит. А только где тот волчий князь? Сказки одни. Кирша таких полно знает. И не нужны ему советчики, сам не безголовый. С Матвеем неясно вышло, не поспоришь, да только беседовали в избе, а это, считай, при всех. Понятно, он делал вид, что нет между ними ничего особенного. Что он, артельный, о своих заботится, вот и всё. И нечего придумывать, чего не было. Вот встретятся днём, и Кирша Матвея спросит, зачем то было. Посмеются ещё. Вроде и решил, а сомнения мучали, подгрызали. Всё ж непонятно вышло… Мог ведь Матвей хоть подмигнуть! Зато по плечу вон погладил… Думал Кирша, думал, и так вертел, и эдак, да только не выходило бояться Матвея! Слишком радостно было от одного его имени, от взгляда на него. Как Кирша мог не прийти, если договорено? Никак не мог. И на ногу плевать, на коленях на лыжи влезет, а доползёт. И всё же… В первую-то встречу какие губы ледяные у Матвея были. И щека тож. А если… Матвей сестру терял уже, а ну как снова ему такое? Решил Кирша опаску проявить, лишним не будет. Отломил зубами веточку с рябины, благо недалеко нашлась, вернулся в избу да принялся губами, палочками и ногами даже из нее крестик мастерить. Оберег без рук делается, вот как хошь, так и смоги. Ничего, справился Кирша. Хоть кривоват обережек вышел, зато по правилу. Кирша нательный крестик с шеи снял, нанизал рябиновую перекрестицу на общую бечёвочку, к материнскому кольцу вдобавок, вернул на шею. Вот и ладно. Так-то оно спокойней. И нож на всякий случай тоже взял, материн, с костяной ручкой. Солнца этот день не было, но снег хрустел звонко, морозно. Постоял Кирша у порога, собираясь с духом, перекрестился для верности, да и поковылял по хоженому наполночь. Судьбы, чай, не минуешь, хоть стерегись, хоть нет. Шёл Кирша ровно, как вчера не спешил. Засела в нем какая-то основательность и решимость — дойду. Нога, как могла, хозяина в этой затее поддерживала, подгибалась, конечно, да хоть болью не скрючивалась, и то ладно. Сопел Кирша, на палке тяжело повисал, а всё ж шёл. Вот уже тот пень, а вон и березка. Теперь до сосны только, а там, считай, пришёл. От рычанья за спиной Кирша окаменел, как был, с одной ногой вперёд. Верить хотелось, что почудилось, но он скосил глаза и обмер. Волчина был почти чёрный. Он гнул голову и припадал к земле, готовый кинуться, щерил огромные клыки алой пасти и смотрел Кирше в глаза своими почти белыми, с яркой точкой зрачка. Ты мой, говорили волчьи глаза. Но можешь побегать. И Кирша побежал. Ужас, который только что его обездвижил, сменился стремлением спастись. Тут ведь близко, близко! Только за сосну, а там поляна и дом, можно отбиться! У него есть нож! Только не выхватить его, придется бросить палку, а без палки ему не уйти. Ничего, нож близко, на поясе, с ним спокойней. Кирша промчался мимо сосны, съехал с пригорка, покачнулся, но не упал. Бегут за ним или нет, он не знал, слишком шумно дышал, трещал ветками, шорхал лыжами. Волосы липли ко лбу, совик с головы сбило. Тёмное мелькнуло сбоку, и Кирша рванулся свернуть, но сдержал одуревшее от страха тело. Поворот — это замешка, нельзя, надо напрямую! Так волки оленей и бьют, с хода сбивая! Кирша вылетел на поляну, снова чуть не упал, попытался огреть палкой подлетевшего слева волчину, а это уже не тот! Не чёрный, а здоровущий, чуть не с медведя, и косматый! Значит, двое. Двое — это ничего, колотилось сердце. Двое ещё ничего. У него нож! Кирша толкнулся и по плотному снегу рванул к избушке. Тут же краем глаза увидел, как из леса выбегает Матвей. — Беги-и-и!!! — заорал Кирша как мог. — Волки-и-и!!!! Дыхание сбилось, нога подвернулась, Кирша упал на колено, ткнул вслепую палкой — попал в мягкое! Вскочил на ноги, кинулся снова вперёд. Чёрный волк с хрипом вылетел под ноги, отрезая Киршу от спасительной заимки, и в этот раз палка не достала. Рвался Кирша посмотреть, как там Матвей, да никак не выходило, твари мельче шили то с того боку, то с этого. Ничего, ничего, артельный сильный, он спасётся! А Кирша сбился с шага, провалился палкой в какую-то ямку, еле устоял. Рычание толкало в спину, и он поднялся снова, упал, встал наконец, помчался к избушке и на краткий миг поверил, что успеет, но ноги ударились обо что-то, обе разом подсеклись, и Кирша полетел кубарем в снег. Глаза и рот залепило снегом, палка выпала из рук, лыжи свалились. Кирша барахтался в снежной каше, ослепший от ужаса, не понимая уже, где верх, где низ. Кое-как перевернулся на четыре и рванул к дереву. Хорошо рванул, прыжком! Чёрный снова кинулся наперерез, только стал намного больше, чуть не с Киршу! Бежит рядом, и ухо драное на бегу прижато. Тьфу, пропасть, да не бывает таких волков, блазень то! Господи, помилуй! Матерь, Богородица, помоги! Кирша шарахнулся от огромных зубов, щёлкнувших прямо у лица, бросился прочь, разбивая снег грудью, а с другой стороны, глядь, тот здоровый волчище бежит, тоже с Киршей вровень, даже выше чуть! Два морока! Вспомнил Кирша про оберег, хотел к нему дотянуться, а рук нет. Нет рук. Тело бежит сильно, ровно, а куда же руки делись? Не успел Кирша испугаться, третий волчина сбоку впрыгнул и рядом побежал — белый, что снег, только пасть чёрная и глаза синие, льдистые. Бежит неспешно вроде, раз-раз, а всё чуть впереди. Оборачивается, оглядывается весело будто, хвостом снежным полощет. Давай, мол, беги. И не зло вовсе. Глянул Кирша на чёрного волка — бежит, пасть разинув, морда довольная, хвостом-поленом повиливает. И здоровущий тож весел, по снегу подскакивает, башкой лобастой мотает. Играют! Играют они, не злятся! Эко наблазнилось! Перекреститься бы! И вспомнить, куда он бежал, куда спешил так? Кажется, чего-то боялся. Чего? Бегут рядом волки, весёлые. Белый Киршу в плечо боднул, играючи, за ухо куснул: побегаем? И Кирша отскочил, к земле припал, а потом огромным прыжком в сторону! Белый за ним, ишь, быстрый какой, чуть за ногу не тяпнул! А вот догони!! Несётся Кирша по снежной белизне, душа поёт, сердце радуется. Эко хорошо! Птицы порскают, мышь под снегом шуршит, где-то далеко олени фыркнули и ломанулись через лес, а снег пахнет холодом и немножко людьми. *** — Ножи ставьте! — крикнул кто-то. Киршу сбили и потащили по снегу, холодное забивалось в рот, рассыпалось под руками, не ухватиться. Да какие то руки, лапы! Как есть лапы, в серой шерсти, когти чёрные! Зажмуриться, не глядеть! Господи, спаси раба твово! Больно кинули вверх, Кирша подлетел и грохнулся оземь так, что, думал, дух вон, всё в нём переломается. Однако ж полежал, задышал снова, и вроде цел. — Ну, живой ли? — наклонились над ним, табаком пахнуло и теплом. Кирша осторожно открыл глаза. Матвей. Спокойно смотрит, насмешливо. — Живой… — прошептал, только чуть скульнув. Сел, огляделся. Все свои, как есть. Нет, не все, Матвей с Егоршей да Потап. Остальные где ж? — Чего зыркаешь? — блеснул зубами Егорша. — Потерял кого? — Микитка где… Иван? — Оленя волокут, здоровущий попался. А мы, вишь, тебя ловим, — Егорша поволок с себя одежу. — Ты давай-ко на снегу не сиди. — Оставь, я потащу, жарко будет, — Матвей ловко скинул свой совик, вздёрнул Киршу на ноги, обрядил в теплое. — Вот лузаном-то ноги оберни, — протянул Потап снятую холстину. — Вы чего, я сам… — растерялся Кирша, осматриваясь. Это он без одежи, считай, по лесу сигал? И не чувствовал же… И бежалось легко… — Твоим хромьём нам и к утру не поспеть, — отрубил Матвей. — Лезь на спину, ноги сюда вот. — Мы вернёмся, соберём, что там осталось! — крикнул Егорша, разворачиваясь. — Сам донесешь ли? — хмурился Потап. — Своя поклажка не важка, — усмехнулся Матвей, и так вдруг подмигнул, что Кирша с разинутым ртом застыл. Это как? Все ж видят! Кирша и на спину ещё толком не влез, а снег заскрипел, и уже нет никого, одни они с Матвеем. Светлые его волосы перед лицом, щекотно, приятно, теплом пахнет. — Ну, трогаем. Держись. Матвей выбрался на ровное и размеренно двинулся вперёд, только мышцы под бузурункой перекатываются, и лыжи шорк-шорк. Тепло от него валит, как от печки, до чего ж здоров. Ноги раз-раз, палки тык-тык. То ельником, то березняком, то вдоль ручеины. А Кирша держится, что твой вьюн, прижался. Как поляна открылась, Кирша ахнул, со спины кинулся. Даром он отсюда бежал столько? Тут волки!!! Домой же шли, к артельным! Да только не вырвался, Матвей держал крепко, у самой избы ссадил, обернулся. Раскраснелся весь, глаза смеются. — Ну, сказывай, страшно в первый раз-то волком? — спрашивает и лицо обтирает. — Как-то первый? — прошептал Кирша, с ноги на ногу перетоптался. Лузан свалился, ледяно, не постоишь босиком. — Ты ж досе волком не бегал? Выходит, первый, — Матвей неспешно снял лыжи, оббил да в снег воткнул. — Пошли в избу, ноги поморозишь. Дверь скрипнула, потянуло теплом, и Кирша хоть помялся, да вошёл. Набегался уже… — Давай-ко мы горячего тебе… — Матвей отошёл к печи, пока Кирша хватал свою одежду да натягивал. Надумал тоже бегать гольём! Чудо, что там в лесу и не остался! Эко его заблазнило… Хотя ведь не холодно было… Ёкнуло в душе от воспоминания о беге и радости, Кирша мотнул головой, перекрестился. Напасть то, морок, и думать нечего. — Так что, страшно волком-то? — Матвей сунул ему в руку кружку с настоем и в глаза насмешливо глянул. — То блазнилось же… — пролепетал Кирша. — Ну да, — усмехнулся Матвей. — И волки блазнились, а? Дай угадаю. Один с кургузым ухом, другой здоровый такой, а третий белый? — У здорового бок дран, — прошептал Кирша, вспомнив. — Ты ж видал Потапа без рубахи, — вроде легко говорит Матвей, а в глаза смотрит пристально, будто ловить готов. — Ну, ну, не пугайся. Или плохое тебе кто делал? Кирша помотал головой. — А коли так, чего боишься? — Волков боюсь… — прошептал Кирша. — То не мы были, — Матвей нахмурился. — То звери. — А вы будто нет? — А мы нет. Мы сырого мяса не едим и людей не трогаем, — Матвей вытащил кисет, трубку и неспешно набивать принялся. — Знаешь ли про Святого Егория, Волчьего пастыря? — Да хоть весь день петь могу, — буркнул Кирша. — А нам не пел, — улыбнулся Матвей. — Чуял, что ли? Кирша плечами пожал. — Я ведь тогда про сестру байку не всю тебе сказал. — А почему? — злость вдруг пришла, Кирша голову вскинул, в насмешливые глаза уставился. — Почему было не сказать? — А потому что, — Матвей приблизил лицо, сказал веско: — Ты должен был сам до трёх раз прийти. Знать, что опасно, трудно, а всё ж прийти своей волей. Должен был волком пробежать, понять, каково тебе им быть. Не страшно тебе было! Легко, свободно. И лапа никакая не хромала. Скажешь, не так? Кирша опустил глаза. Помолчали. Матвей курил, печка потрескивала. — Доскажи, — попросил наконец Кирша. Взял кружку с отваром, отпил, чтоб Матвей видел, что не бежит он никуда. Куда тут бежать... — Я сестру не сам искал, — Матвей и правда спокойнее сел, взгляд отвёл, помолчал. — Собрал артель, пошли в лес. Восемь нас было, отец мой, братья, деревенские кто и человек знающий, ведун. Видно же, дело тут нечисто, самим не смочь. Когда след пропал, ведун его открыл, снова видно стало. Ладно. А потом вдруг загудело, загрохотало, будто деревья враз рушатся и земля ходьмя ходит. Ан-де страшно! Мы бегом! Только ведун и тут смог, отвёл. Смотрим, стоит себе лес, и тихо всё. Морок то был. Не хотел лешой девку отдавать, вишь. А третьим разом пришли звери… Матвей надолго замолчал, и Кирша потянулся, за руку его тронул. — Волки? Матвей кивнул. — Половина из нас ушла, и те все поранены. Сестру, ясно, не вернули, куда. Ведун сам чуть живой, а нас троих к околице вывел. Я, говорит, вас не спасу, и никто уже не спасёт. Умрёте все от ран, недели не пройдёт. Оборотить только могу, так проживёте долго.... — Матвей глянул исподлобья на Киршу, усмехнулся. — Гляди, живём. — А как же? — подумал, свыкаясь с новым знанием. — Вдруг заметит кто? — Знаешь, сколько я артели вожу? — усмехнулся Матвей. — Долгонько… Только место знай меняй, чтоб люди не спрашивали, чего мы всегда в одних летах, чего семей нет. — А я? — сглотнул Кирша. Матвей головой качнул: — А тебя я сразу почуял. Ты ведь тоже зверем бран. И мало тебе было радости так-то жить, хромым да немощным. Верно говорю? Волком оно веселей. Кирша опустил глаза. И правда, вроде, а всё тяжело. — Привы-ы-ыкнешь, — понимающе протянул Матвей. — Нешто нам было легко. Сколько лет к деревне бегали хоть в окна заглянуть, своих повидать… Сами согласились, понятно, да только деваться нам некуда было. Так ведь и ты был не жилец, Кирша. Волчий пастырь своей добычи не отдаёт, тебе ли не знать. Зиму прожил бы, от силы две... — Всё равно, выходит, он меня взял, — прошептал Кирша. — Но живым, — Матвей наклонился через стол. — Ну, чего супишься? Думаешь, раз я оборачиваться могу, так всё было неправда? Кирша вскинул изумлённые глаза. — Нет, прозревать не учён, — расхохотался Матвей. — У тебя без ведовства на лице всё! Кирша совсем смутился и глупо закрыл лицо руками. Когда убрал их, Матвей всё так же сидел напротив, курил, усмехался в бороду, но вроде ласково. — Трое нас в стае, так с начала повелось, так и осталось. Братья тогда мои погибли оба, отец тож, и брат отцов. Ведун, как сказано было, недели не прожил. Егорша соседом был, Потап по матери дядькой, — продолжил Матвей снова тихо, размеренно. — Была б у нас надобность людей обращать, давно бы нашли кого четвертого, а? И пятого, и десятого. Так нет, втроём бегаем. Думаешь, легко мне было их уговорить? Только у них, вишь, жонки. А мне ты нужен стал. Кирша мучительно краснел, лицо горело, но старался в глаза всё равно смотреть. — И что они… не осудят? — хрипло спросил, еле выдавил. — А если Богом дадено, кому судить-то? — удивился Матвей. — Или кто есть Богу ровня? Кирша от такой простоты лицом посветлел, дышать стал спокойней. — У Бога соображения поболе нашего, — повторил он слова дядьки Онуфрия. Матвей кивнул только, соглашаясь. Потом трубку отложил, поглядел серьёзно. — На ноги подымись-ко. Кирша удивился снова пристальному взгляду и хоть с заминкой, но из-за стола выбрался. Стоит, смотрит на Матвея, а тот на него, будто ждёт чего. Кирша с ноги на ногу перетоптался. Ещё раз. Замер, прислушиваясь. Левой ногой сильней потопал, на Матвея глаза вскинул: — Это… как? Тот плечами пожал. — Я не ведун, отколь мне знать. Только и мы кровью истекали у околицы. А гляди-ка. — Вернулось, что зверем взято? — Привыкай жить под Святого Егория рукой. И тебе он теперь батюшка, — кивнул Матвей. Тоже поднялся неспешно, в свой немаленький рост выпрямился, чуть не в потолок избёнки светлой башкой. Стоит и смотрит насмешливо, щурит глаза на Киршу. — Иди ко мне. — Своей волей? — прошептал в ответ, больше сам себе. Шагнул раз, облизнул губы. Ведь вот, что за беда, Матвей весь как раньше был, ничего в нём не изменилось, а всё ж страх есть, ёкает в груди. Передохнул, сделал второй шаг, левой ногой, невольно улыбнулся. Уже и забыл, каково это, не бояться на неё ступать. Охотиться можно будет! На лыжах бегать и так, хоть плясать! Кирша поднял глаза. Матвей близко уже, но сам не двигается, смотрит тяжело. Нешто боится, что Кирша последнего шага не сделает? А ведь правда, боится. Защемило у Кирши сердце. Ах ты, старшой-артельный, и ты не из железа делан? В один прыжок Кирша кинулся ему на грудь, повис на шее, даже ногами, кажется, обвился, чтобы крепко-накрепко, чтобы и мыслить не мог, что Кирша от него откажется. Удумал тоже! Матвей облапил его так, что кости затрещали, да разве плохо. Пускай хоть внутрь себя втиснет, Кирше только радостней. И губы у Матвея горячие, сильные, и сам он живой, жадный, сердце стучит, грудь дышит, под бедром у Кирши упругое и жёсткое — всё настоящее, нет тут морока. А что волки… То отдельное. Не сейчас. Полетела на пол одёжа, скрипнул под спиной Кирши стол — что ближе оказалось. Матвей ловко дотянулся до лампы-жировки, вычерпнул на одну руку, натер то, что уже колом стояло, и толкнулся в Киршу, легонько пока, привыкая. Ох, горячо, туго, Киршу в жар бросило, испариной обсыпало, но рук не разжал, крепче только Матвея за шею обнял, в плечо ткнулся. Ни за что не выпустит. Вот пусть сколь хочет туда-сюда скользит, хоть всю жизнь! Кирша не отдаст. И за плечо ещё прикусит, чтоб знал. Матвей — его, а он — Матвеев. *** — Это что там? — Сёма выпрямился, пощурился в темноту. — Белое вроде мелькнуло? И вон ещё... — Волк твой, царик-зверь, беги за хвост лови, — хохотнул Егорша. — Дурацкие у тебя на ночь шутки! — озлился Сёма. — А неча стоять в темноту таращиться, когда с оленя шкура не доснята. Я не рассиживаться тут, а жрать хочу, что твой волк, — влез Микитка. — К огню никакой зверь не придёт, — примирительно сказал Иван. — Бегает и пусть. Давайте закончим быстрей, Никита уже что-то да сготовил. — Как там старшой-то, — раздумчиво протянул Потап, оправляя нож. — Хоть Кирша и не велик, а всё ж далеко тащить. Иван и сыновья как по команде перекрестились, сплюнули. Это ж надо, как парня заморочило, гольём в лес побёг. Ладно на своих наткнулся, а то поминай бы, как звали! Ой, недоброй лес, не доброй. Но добычливый. Только закончили мясо разбирать, шумно, весь в пару, вывалился из лесу Матвей с Киршей на закорках. — Вот и ба-а-аешник! Ох и ба-а-аешник! — пропел Микитка, дразнясь. — Говорил дуре, говорил же! Эх… цуценя... Рукой махнул да принялся тюки в сени перекладывать. Киршу же тащили в избу, по плечам хлопали, трепали-осматривали, цел ли. А Кирша улыбался, будто блаженный, искал глазами Матвея. Тот взглядом показал : "Ну-ка!" — Кирша опомнился и, притворно хромая, поковылял к печи греться. — Без тебя, чай, не померли, — хмурился Никита, выставляя на стол горшки, но и сам тоже по плечу Киршу хлопнул. Может, удачи хотел прихватить, на своих-то в целом лесу налететь — это без большой удачи никак. Считай, чудо! Переоделись, умылись, да шумной ватагой за стол. — А что, — переодетый в сухое Матвей первым черпнул из миски, остальные за ним. — Гляжу, бочек не осталось пустых? — И бочек нет, и керёжи все увязаны, — кивнул Микитка. — А ведь с каким запасом брали, — поразился Иван. — К обозу выходить начнём? — спросил Сёма. — Думаю, пурга найдёт,— покачал головой Потап. — Мороз мягче стал, тетерева с полян убрались. К пурге. Матвей кивнул, соглашаясь. — Ну, отдохнём, какую работу поделаем. Хорошо, баешник далеко не убёг, а то скушно было бы! — тряхнул кудрями Егорша. — А вот и постережём, чтоб больше не пробовал, — буркнул Микитка. Матвей хмыкнул только. После еды разомлели все, заленивели, только Кирше не сиделось. Давай посуду прибирать, по местам ставить, так и гремел-шуршал, пока Потап не окликнул: — Иди-ка со всеми отдыхай. Не сбежит твоя посуда. И то правда, надо как обычно себя вести, Матвей же учил. Песни петь да хромать не забывать! Вот когда уйдут они четверо со своими долями от обоза, тогда и притворяться станет не нужно. А в скит, чай, передадут дяденьке Онуфрию весточку, что ушёл Кирша с другой артелью, шибко он промышленникам полюбился. Дяденька рад будет, что у него судьба сложилась. Улыбнулся Кирша артельным, сел на своё место обычное перед печкой, в огонь уставился. Эко хорошо. Микитка сидит рядом, кеньгу ковыряет-чинит. Иван с сынами рядком, что три дятла, все востроносые, слушают. Егорша лежит, ногой качает. И Потап, кряхтя, на лавку навалился, шкурой только ноги прикрыл, ему холодно не бывает. А что в спину глаза насмешливые глядят, волчьи, с прищуром, Кирша нутром чуял и улыбался.

Святой Егорий проезжаючи, Святую веру утверждаючи, Наезжал Егорий на стадо звериное, На серых волков на рыскучиих. И пастят стадо три пастыря, Три пастыря да три девицы, Егорьевы родные сестрицы. На них тела, яко еловая кора, Влас на них, как ковыл-трава, - Ни пройдтить Егорью, ни проехати. Егорий святой проглаголывал: Вы волки, волки рыскучие! Разойдитеся, разбредитеся, По два, по три, по единому - По глухим степям, по темным лесам. А ходите вы повременно, Пейте вы, ешьте поведенное От свята Егория благословления! - По Божьему все повелению, По Егориеву молению Разбегалися звери по всей земли, По всей земли светлорусскией. Они пьют, едят поведенное, Поведенное, благословленное От Егория Храброго.