Три поцелуя перед рассветом

Армин кидает беглый взгляд на часы и чувствует покалывающий в кончиках пальцев страх – не успеть, не впитать, не запомнить Эрена таким: спокойным, умиротворенным, вне постоянного сражения за жизнь. Он аккуратно очерчивает линию челюсти, поднимается вверх, легко касаясь обкусанных губ, чуть напористо разглаживает морщины на лбу и задается вопросом: как они могли решиться отправить его на материк одного? Как он мог это предложить? Как Эрен на такое согласился? И почему стрелки часов бегут так быстро? На первые три у него ответ отточенный, вызубренный наизусть – ради долга, во имя победы, за угнетенных и погибших, как кому больше нравится. Но это непрекращающееся, монотонное тиканье нагоняет на него какое-то тревожное, почти паническое состояние. — Мы так отчаянно искали жизнь за стенами, что перестали жить внутри них, и вот теперь у нас просто нет времени, Эрен. Разве не иронично? — Армин приподнимает уголки губ в горькой полуулыбке, пропуская отросшие волосы Йегера сквозь подрагивающие пальцы и завороженно наблюдая, как мягко они ложатся обратно. Он бы многое отдал, чтобы таких мгновений у них было хотя бы на одно больше, чем предначертано временем, судьбой, Богом – чёрт его знает, кто, в конце концов, теперь решает, сколько им отмерено. — Ты жалеешь? — Эрен взглядом впивается в расслабленное лицо Армина так не сочетающееся с тем, о чем он говорит, и непроизвольно напрягается в ожидании ответа. А он всё медлит. Гладит его по голове, смотрит куда-то сквозь, дышит даже через раз – Эрен замечает всё. — Армин, — зовет мягко, пальцами обводит линию острого плеча, привлекая внимание, и еле сдерживается, чтобы не сжать сильнее, притянуть, стиснуть в болезненных объятиях – он перед ним такой тонкий, беззастенчиво открытый, оголенный практически, что применить к нему силу сейчас равнозначно самому страшному греху на свете. — Эрен, — он мягко улыбается, хочет дать понять, что всё в порядке, будто Йегера можно было провести этой фальшивой улыбкой во второй раз, и осекается, наткнувшись на его хмурый взгляд, жалеет, что вообще ляпнул это вслух. — Если бы только у тебя было больше времени, — шепчет чуть слышно и прикрывает глаза, чтобы хоть на минуточку представить, будто у них впереди целая вечность моментов, улыбок, объятий и не видит, как расстроенно блестят глаза Эрена и страдальчески кривится линия губ. — Не имеет значения сколько, — он упрямо качает головой, прижимая подрагивающие запястья Армина к губам, ощущая его учащенный пульс, и глубоко выдыхает, — просто будь рядом, когда этот ад закончится. И Армин, конечно, понимает – это обещание не умереть от вражеских рук на чужих землях, далеко за стенами, куда они стремились так долго. Но... — Я ведь теперь титан, — усмехается как-то нервно. Виляет – испуганно понимает Эрен и подскакивает, садится вплотную и, прижимаясь лбом, дыша одним с ним воздухом, требует. Даже если слишком эгоистично и пугающе напористо – у них времени нет на церемонии, на уговоры и даже на это мгновение времени нет, оно стремительно тает, как и срок их жизней: — Когда всё начнётся, даже не думай умирать, ты меня понял? Я хочу, чтобы каждый раз, когда ты будешь принимать важные решения, разрабатывать планы и отдавать приказы, ты вспоминал моё лицо и знал – погибнешь, и я не прощу тебя и даже речи над твоей могилой не произнесу. Ты понял? Эрен не умеет сдерживаться – неистово впивается в чужой рот, ощущая слабый привкус трав, которые теперь принимает Армин, чтобы заснуть, с силой сжимает основание шеи, прижимая. Ещё ближе, ещё сильнее, захлебываясь от ноющего, почти болезненного желания никогда-никогда его не отпускать, ощущая, как сильно бьётся собственное сердце, когда Армин отвечает, стискивает холодными руками бока, коротко царапая стриженными под корень ногтями. Пожалуйста, пожалуйста, пойми, что я не смогу без тебя. Эрен удивленно выдыхает, когда Армин резко, с несвойственной ему напористостью опрокидывает его на спину, нависая сверху так, что отросшая челка скрывает голубые глаза, делая его ещё более тревожным и таинственным. Он прижимает руки Йегера к кровати, сжав в болезненной хватке: до красных пятен и недовольно сморщенных бровей. Эрен хочет прикоснуться к нему, провести ладонью по щеке, откинуть челку с глаз, но Армин красноречиво мотает головой и только сильнее стискивает запястья. — Ты не можешь требовать этого от меня, понимаешь? — он лихорадочно смотрит ему прямо в глаза, упрямо сжимая раскрасневшиеся губы, так явственно контрастирующие с его болезненно бледной кожей. — Если придется, я умру. Если Ханджи или Леви отдадут приказ, я умру. Если всё пойдет не по плану, пожертвую собой. Эрен, — его голос срывается на непрошенный крик, заставляя его самого непроизвольно вздрогнуть, — я сделаю всё, чтобы жертвы наших товарищей были не напрасны. Чтобы твои жертвы были не напрасны, понимаешь? Он порывисто вжимается в него, выцеловывает обросшее щетиной, уже совсем взрослое лицо в отчаянной попытке если не словами, то хоть так дать Эрену понять, что жизнь Армина больше не принадлежит ему – поровну поделена между живыми членами разведки, их погибшими товарищами и командором Эрвином Смитом, и что ему очень-очень жаль, но он слишком хорошо знает, как дорого обошлась его жизнь. Пожалуйста, пожалуйста, не требуй от меня того, что я не могу тебе дать. Эрен не понимает – свирепо подминает Армина под себя, впиваясь длинными пальцами в плечи, оставляя красные пятна, точно такие же, как алеют у него на запястьях, только бы привести Арлерта в чувства, только бы самому не чувствовать эту мерзкую, волнительную беспомощность перед его пугающей решительностью. — На кой чёрт мне сражаться, если я даже не могу быть уверенным, что ты увидишь этот грёбаный новый мир? Я здесь из-за тебя! — Эрен запоздало понимает, что играет нечестно, что давит непозволительно сильно, но уже не может остановиться, у него кровь стынет и воздух комом в горле встает от одной только мысли о том, что он может потерять Армина вновь. — Это ты нарушил мой покой, это ты указал мне на мир вне стен, это ты, — он с силой прижимает его руку к собственному бешено колотящемуся сердцу, — поселился во мне так глубоко, что попробуй выкорчевать – отрывать пришлось бы с плотью. Ты просто, чёрт тебя дери, не можешь... — Хватит, — тихий шёпот против грозной бури. Но он пораженно замолкает, воздухом давится, когда замечает скатывающиеся из уголков голубых глаз горькие слезы, теряющиеся где-то в светлых волосах. Армин смотрит упрямо: нахмурив брови и напряженно сжав челюсти, но при этом несчастно дрожит, будто на него подло вылили ведро ледяной воды, и Эрен остро ощущает, как болезненно сжимается его собственное сердце, ещё секунду назад пылающее яростным негодованием. Никто из них не скажет точно, кто потянулся первым: Йегер в попытке выпросить прощение, точно пёс, больно укусивший хозяина за руку, с которой его кормили, или Армин отчаянно дернувший его за ткань футболки, которую он сжимал всё это время. Для Армина – это поцелуй «прости меня, прости, пожалуйста, за всё, что я сделал и ещё могу сделать, но по-другому не получится». Для Эрена – это поцелуй «не прощу, не смогу, не смей больше меня оставлять, не делай мне больно, пожалуйста». И они оба точно знают, что значит этот поцелуй для другого, потому что у Армина долг прежде Эрена, ведь если не готов пожертвовать чем-то важным, о победе можно и не мечтать. Потому что у Эрена Армин на первом и единственном месте, ведь зачем ему победа без него? И им бы ещё хотя бы пять минут, потому что сказано так много, а не сказано ещё больше, но они, наверное, в аду, потому что солнце не спрашивает разрешения и поднимается над горизонтом, а капрал коротко стучится в дверь. — Пора.