Эндорфин

Люди слишком много думают о том, что для животных естественно. О питании. О заботе о своем потомстве. О размножении. Люди обрамляют все это тем, что называют «моралью», «правилами хорошего тона», но слишком часто накладывают ограничения не там, где это действительно стоило бы сделать. «Нельзя есть только вилкой, нужен нож». Почему-то людей мало волнует то, кого они едят, но вопрос выбора предметов кажется им весьма важным. «Это же ребенок, а ребенок не понимает! Он маленький! Он не виноват!» Почему-то никто из таких добрых и рьяно защищающих детей взрослых не думает, кто вырастает из тех малолетних живодеров, что выдергивают перья у птиц и отрывает хвосты кошкам. «Лечь в постель со своим родственником мерзко». Почему-то, правда, когда речь касается дочерей и сыновей Адама и Евы, эти же моралисты забывают о своих словах. Ди не забывает. Ди не любит людей. Среди них всех есть единицы тех, кто может быть столь же честен, искренен и умен, как животные, и их Ди уважает. Но на то они и единицы — а остальные все глупы, лживы и двуличны. Они живут двойными, тройными стандартами, залезая в мысли, душу, сердце и открывая двери, входя в дома, в которые их никто не приглашал. Они диктуют свои правила там, где всегда действовали иные. Они требуют уважения своего мнения там, где его никто не спрашивал. Когда Ди читает в газете об очередном суде над братом и сестрой, которые посмели переступить через общественные нормы, он практически понимает такую элементарную эмоцию, как злость. Ди — каждый из них — злятся иначе, чем люди, но сейчас Ди осознает, кажется, ту самую человеческую злобу. Злобу на невероятно глупый и наглый окружающий мир, нет, на общество, что его населяет. Ди никогда не держал в голове и мысли, что любовь должна диктоваться правилами. Дружба, симпатия, влюбленность и страсть — это же грани одного целого, того, что дает прекрасный гормон под названием эндорфин. Ставить искусственные рамки, менять то, что природа создала единым и прекрасно работающим, ломать компас мироздания — на такое были способны только люди. Люди, осуждающие африканских мангустов за инцест, но не думающие о том, что это — мера выживания. Люди, смотрящие косо на альбатросов за гомосексуальность, но не понимающие того, что это — прекрасный пример взаимовыручки и ответственности, когда речь идет о воспитании брошенных птенцов. Люди, находящие мерзким влечение пауков-самцов к куда более старшим самкам, но понятия не имеющие о том, что при спаривании с такой самкой самцу куда проще уйти живым. Ди прожил на земле немало: по меркам людей он может принимать психотропные вещества и изъявлять свою волю. Но Ди все равно не понимает людей. Когда он оказывается на одеялах деда, ему не страшно. Он в порядке, он не думает ни о чем кроме того, что тоже хочет этого. Потому что любит деда, и любит больше, чем кого-либо то ни было. Чем любого человека независимо от его гениталий, возраста и дальности родства. Ди доверяет человеку, который его вырастил, который сделал все, чтобы Ди стал тем, кто он есть сейчас — и Ди просто не понимает, почему он должен отказаться. Прекрасная ночь с тем, кто не причинит боли, но был и будет тебе дороже всех? Да, Ди хочет этого. И Ди не ошибается. Руки у деда такие же, как у него — тонкие, нежные и ласковые. Ди действительно хорошо, когда дед расстегивает многочисленные пуговицы и завязки его халата, когда касается его холодной кожи своими теплыми руками, когда легко сжимает горло и осторожно разводит колени Ди. Голос у деда немного другой, чуть ниже, но люди вряд ли заметят разницу, ведь даже интонации у них совпадают. Ди чувствует себя защищенным, когда дед шепчет, склонившись над ним, объясняет, рассказывает, попутно пальцами останавливаясь на точках тела Ди, словно описывая очередной вид животного. Разница лишь в том, что в этот раз дед учит Ди искусству соблазнения и получения удовольствия — и Ди действительно хороший ученик, потому что даже касаться губами ладони деда ему приятно. От того же, как дед скользит по его коже кончиками ногтей, он и вовсе готов загореться. От его же поцелуев Ди действительно сгорает, как китайский дракон, не выпустивший вовремя свое пламя. — Ты все понимаешь? Ди поднимает взгляд. Дед смотрит на него, и глаза его точно такие же, как у самого Ди — разного цвета. Нечеловеческого. Яркого. Ди кивает. — Да, — и легко сжимает член деда у основания. Их тела почти идентичны — за исключением пары мелочей, что, наверное, пропадут с возрастом. Но Ди думает лишь о том, что, наверное, поэтому они так хорошо и подходят друг другу — ему не больно ни когда дед проникает в него в первый раз, ни когда делает это снова после короткой передышки, стоит Ди кончить. Дед говорит ему, когда вдохнуть, а когда разомкнуть губы, чтобы выпустить стон. Дед держит его, направляя, выгибая Ди так, словно он — кукла, и Ди действительно плавится под его прикосновениями, прижимаясь грудью к груди деда, бедрами к его бедрам, ложась на бок на мягкое одеяло, подбирая под себя пышную подушку и так же бессовестно заливая ее семенем, опираясь на впалый живот Ди-старшего, пытаясь насадиться глубже, поджимая ноги до сладкой судороги в пальцах, полностью открываясь и ничего не стесняясь. Ди не стыдно, что дед кончает ему внутрь и на бедра. Он чувствует себя так, как никогда не смог бы, следуй он до мерзости притворным человеческим правилам. Потому что иногда стоит просто отдаться тому животному, которое с рождения живет внутри каждого, и наплевать на то, что не стоит и жалкого юаня. И, просыпаясь один, Ди в очередной раз осознает, насколько же фальшива мораль человечества. Хотя, на самом деле, он не один. Рядом с ним — крылатый кролик, а дед, преподав внуку последний урок, оставляет его заправлять магазином.