С весною в душе

Ну да, он же нарцисс. Поэтому Сасори не удивился, когда в одну из ночей сжимал плоские каплевидные лепестки. Такого же оттенка, как и его волосы. Они познакомились осенью. Их общие компании вошли в диффузию, и так получилось, что в одной кафешке сошлись двое: Сасори и Дейдара. Поругались в тот же день. Дейдара был таким громким, таким неопрятным, таким… неправильным. Сасори устал оттягивать свой воротник рубашки, застегнутый на все пуговицы. Он чувствовал это давление с противоположной стороны стола, его навязывание своих идеалов и неприятное прикосновение руки, когда аргументация ненужно сопровождалось рукоплесканиями. Сасори, сморщившись, сделал тому замечание; тот ответил. Их невежливо попросили покинуть заведение. Дейдара был симпатичным, но заблуждал всех красотой загорелого тела. Самовлюблённый, самоуверенный, амбициозный. Все те качества, что вызывают у людей отвращение и зависть, он собрал и стал ходячим примером. Но серо-голубые глаза манили. Сасори, как художник-любитель, признал это. А Дейдара оказался художником профессиональным. Точнее почти профессиональным: через два года ему отдадут диплом и напишут рекомендацию на работу. Сасори должен с ним в один год закончить медицинский. «Тоже мне профессия», – у каждого в голове. Но лишь один это озвучил. Сасори не хотел остаться в долгу; да и что брать у бедняка-кляксоразводилы? Сказал убийца в белом халате. Общие друзья старались поменьше их сводить: каждая встреча – ссора. Но они, не руководствуясь ничем, уже обменялись номерами. Такие парадоксы, вот такие. Дейдара кричал, топал ногой, взмахивал руками так интенсивно, насколько позволял ему пухлый пуховичок, а Сасори бормотал контраргументы в клетчатый шарф. Они спорили обо всем, у них совсем не находилось ничего общего. Политика, экономика, скандалы, дискуссионные вопросы естественных наук, искусство. О-о-о, искусство. Куклы против скульптур, гиперреализм против импрессионизма, вечность – миг. Это было непоправимо и бесконечно. На Дейдару не работали никакие ораторские методы: амплифицирующая композиция, шоковая, маневр; диализис, антирезис, антистрефон. Нет, и все тут! Впервые Сасори сталкивался с такой четкой жизненной позицией: в группе хватало лишь его имени для авторитетности мнения, на кафедре – пара доводов. А тут и слева не подойдешь, и справа – Дейдара отрицательно качал головой на каждое его слово. Правда, перебивать он любил знатно. Им бы жить по разным полушариям, чтобы разделяли экватор, время, пространство, высоченная стена. Но они все равно встречаются возле бронзового памятника. И все удивлялись, почему Сасори всегда спешил на место их встреч. Ведь критика для Дейдары – логория; речь представляет пример эготизма; да еще не прощает – обзывается. Но Сасори молчал, спешно переобуваясь. Хотя знал, что закончится все ссорой, хотя знал, что зря потратит время, хотя знал, что Дейдара опоздает. Но стоит от того прийти смс-ки, так юный медик бросал учебники, забрасывал сумку на плечо и шел к указанному адресу. – Ты опаздываешь на встречу! – А ты – в развитии! Наверное, потому что Дейдара был его единственным собеседником. Разговоры с ним трепали нервы, выводили из себя, срывали голос. Но они были. Конкуренция, остроумие, драйф. Руки так и трясутся от нетерпежа. Или от холода прекрасного декабря. Язык не замерзает. Хотя Сасори неистово мечтал об этом, наблюдая за тем, как Дейдара ловил ртом снежинки. Раз, два, лови бомбу! Но он не успел уйти от неугомонного студента – догнали и скрутили. И это первый день, когда их мнения сошлись. Не так уж и больно было. Да и пятно от подтаявшего снега на животе незаметно. И Дейдара идиот. Лишь одно отвлекало внимание – дискомфорт в груди от такого объема воздуха. Дышать. Судорожно. Сасори часто говорил о традициях. Как важна память, что для нас сделали предшествующее поколения, что мы обязаны прошлым открытиям как рабочие заводам. А длинные волосы в такие моменты красиво развевались по инерции. Не прав, почему, как и в каких масштабах. Дейдара был лишь за новое, революционное, потрясающее, поэтому его тонкий палец, пропахший краской и растворителем, постоянно указывал Сасори на его бестолковое, нудное, пуританское мировоззрение. Но когда тот, что постоянно находился на конце указательного пальца, пришел в трауре, тогда Дейдара впервые смолчал. – Увы, ничто не вечно. – Поэтому оно и прекрасно, хм? Первая встреча без ссоры. Революционная, положившая традицию. Тот вечер был вечером выводов. Дейдара узнал о Сасори многое: как он переживал смерть родителей в начальной школе, как до сих пор винил бабулю в чрезмерной холодности и официальности, как долго выбирал между двумя узкими специальностями. И как не смог отказаться от семейной традиции. Любовь и преданность необходимо доказывать действиями, согласен? Дейдара в такой момент откровения спокойно выслушал его, подавляя внутри свои взрывные, эмоциональные волны, что захлестывали его периодически и все время. И в такие моменты, когда в полночь снег особенно сильно хрустел после морозов, он раскрылся тоже. Как его родители видели в нем наследника, как учителя сулили ему высокую лестницу по нелюбимой специальности, как окружающие с улыбкой вешали кандалы. Но Дейдара не был бы Деем, если не разорвал их, укатив в другой город для поступления в художественный факультет. В первый весенний день тучи расступились: одиночество растаяло тихой капелью. Сасори замешкался, как его впервые назвали Данной. Вроде бы без проблем с суставами, вроде бы мнение всегда посылалось. Но Дей объяснял это своим уважением к нему, даже не замечая, что уже давно высказывал его своим поведением. Он же взрывной, обидчивый, импульсивный: любитель перехода на личности. Но только не со своим Данной. Какова не была тема, какова не была громкость, Дей уже и не думает заикнуться об тупости того: заблуждение, упертость, – все, только не тупость. В отличие от Данны. Но это забывалось после короткого сна студента-художника и чашечки кофе, оплаченной голодным медиком. Тот сам уже перестал ругаться насчет опозданий. Весна набирала обороты. Птичью трель перекрикнул скрип петель старого шкафа. Дей стал вторым свидетелем его коллекции, и первым, кто не отшатнулся. Угловатые, искалеченные, вывернутые тела кукол освещал дневной свет, а он все качал головой и причитал над слишком большой реалистичностью синяков, внутренних органов и костей из разных материалов. Импрессионизм – это все, хм! Ладно, ладно. В балеринах Дега что-то есть. Данна стоял напротив небольшого полотна, сверкающим приглушенными оттенками и белизной пачек, ожидая своего неусидчивого друга и уставший вздох маленькой девочки. На него давили аристократичность и деловитость выставки, леность полотна. А ему хотелось кричать. И дышать полной грудью – так прекрасно. Когда в парках раскрывались первые бутоны, Данна ощутил и весну в своем сердце: температура тела повысилась (даже Дей заметил, что его пальцы стали теплее), сердце оплело что-то мягкое и теплое, щекоча его при каждом взгляде на друга. Друга ли? И самое главное – при приходе настоящей, а не календарной весны крапинками охватили щеки и переносицу веснушки. – Тебя поцеловало солнышко, – сказал на прогулке Дей, широко улыбаясь. Снова несостыковка во взглядах. Но с этого момента Сасори перестал покупать тональник в ближайшем супермаркете. Поцеловало, так поцеловало. И вот счастье – светло на улице и в его теле; тот, с кем хочется и здесь, и на край земли, рядом; да и с учебой все хорошо – сессия не приходит кошмарами. Но оказалось это только у него. Май для Дея выдался нервным. Даже его день рождения закончился крупной ссорой со многими гостями, хлопнутой дверью и побитой и без того немногочисленной посудой. Дей все меньше следил за внешностью и за языком, а Данна все чаще замечал его искусанные губы. Он вял при разных и прочих поливах. Конец месяца добил его. Сасори не понимал причину отсутствия ночных смсок, нервной дрожи в искусанных пальцах. Несмотря на повышающуюся температуру атмосферы, Дей бледнел и бледнел. Совет про витамин D – куда подальше. Резко. Для Данны стало ударом, что про проблемы друга он узнал не от него самого: длинноногие слухи дошли сами. Из-за своего характера Дей переругался со всей группой и со многими преподавателями. Страшно описывать, во что для него превратилась сессия. Подколы и замечания были вроде комплиментов. Бесчисленные исправления и вполне исчисляемые остатки краски. Ни форумы, ни дискуссии с друзьями не давало ответа. Как незаметно подложить небольшие накопления? Сасори любитель, но на белый конверт легли ровные линии миловидных мордочек и слов поддержки. Какое же мгновение будет искусством? После третьей изрезанной экзаменационной работы он пришел к своему Данне. Бить посуду и стены. В его общаге этого бы не поняли, а Сасори лишь старался подложить под руку самые дешевые из всех имеющихся. Он же тоже студент. Дей предстал пред ним в таком виде впервые: невероятно злым, невероятно громким и непривычно едким. Маты и ругательства летели во все стороны и ко всем знакомым. Он припоминал все всем. Данна впервые не знал, что делать. Ему было страшно и больно. Взрыв впервые опалял. Он не хотел видеть его брови так грозно сведенными, рот таким искаженным, его таким жестким и колючим. Свою весну. И в приступе отчаяния он сильно оступился: – Сам виноват – не следишь за языком. Данна никогда не любил свою прямолинейность, а Дей уставал ему доказывать преимущества этой черты. Но тут… он оглох от их совместного унисона. – Да? Да, ты чертовски прав, мистер пустышка! Слово за словом, аргумент за аргументом. Очередная встреча закончилась очередным скандалом впервые за долгое время. Дейдара вернулся к тому, что перебивал Сасори на каждом слове. Все не то, все неправильно, идиот, дурак, тупица. – Теперь понятно, почему ты прятал своих уродцев! От тебя все отворачивались. И правильно делали. – А кому нужен ты, мимолетная безвкусица? – Никому! – И необходимо, чтобы кто-то встрял. Прекратил их слишком болезненный спор, вывел из публичного заведения. Хотя бы за шкирку. Но: – И мне никто не нужен. Особенно ты. Но в этот раз хлопнула дверь не кафе. И в этот раз она обещала больше не открыться снова. Корни цветов превратились в оковы. Миловидные мордашки в клочья, бодрящие слова на полу сложились почти в оскорбления. Да какой отсталый будет тратиться на эту истеричку. Свои проблемы забивают голову. Сессия, середина зачетов, а из-за этого эгоцентричного молодого человека Сасори не успел добрать баллы до автомата. Все это его искусство. Пациента не будет интересовать прошлое Клода Моне; вот тут разрезать, тут исправить, зашить. Все – отлично. Спасибо и до свидания. Да и не простит. Точно не простит. Телефон подальше и потише. Не надо отвлекать. А бедный учебник по терапии крошился на пальцах. То ли от старости, то от экспрессии. Но он принял это и стойко пережил, заслонив под обложкой рваные страницы от библиотекаря. Первый лепесток упал на пол весь в слюнях. И вроде бы не ел ничего такого. И вроде бы некогда сдавать кровь. На практике ему написали длинную характеристику. «Спокойный, расчетливый, стрессоустойчивый» радовали глаз всех: научного руководителя, куратора, деканата и самого Сасори. Только последнего не радовала сдавленность в районе грудины и участившийся кашель. Телефон засветился первый раз за два месяца. Звонки от Дейдары. От Дея. Но разговора не состоялся. Дей после второго звонка добавил того в черный список, а вместо приветствия, когда Сасори появился на пороге общежития, съязвил про калечные веснушки. Даже спора не вышло. Зато в туалете общежития блондина вышел первый целый бутон. Нарцисс. Именно таким и стал загорелый взрывной красавец окончательно. Он перестал уважать чужое мнение, стал мнить себя творцом и гением, сам себя клича Ван Гогом. Только без доброго и поддерживающего Тео. Сасори слышал из уст недовольных знакомых и не менее недовольного Дея. Но больше его все же игнорировали. Чуть остывшая продукция кофейни полетела в лицо. Обожгла злость, обожгло лицо. Истеричка – это же про него. Правда. Которую он не хотел говорить вслух. В следующий раз ему даже не открыли дверь. К концу июля Сасори окончательно понял, что потерял его. Дея выгнали из университета, выселили из общежития. Он узнал это все, когда пришел очередной раз мириться, но тот был слишком занят сбором вещей. Приветствия, вопросы, предложение помощи будто соседу. Он исчез в дверном проеме с одним чемоданом. Исчез. Из реальности, но не из сердца. Сасори помнил и продолжал любить его. И ночной кашель желтыми лепестками был тому подтверждением. Проснуться посреди ночи, испачкать наволочку цветами и слюнями и уснуть на час – дела житейские. И вроде бы надо приодеться, записаться к специалисту, но… не хотелось. Летние фестивали, на которые они договаривались вместе посетить, он не посещал. Плотно задвигал шторы, чтобы не видеть яркие цвета фейерверков на серо-голубом закатном небе. Так похожем на глаза. Прочитанные смс-ки уже наизусть. И все равно большим пальцем пролистывать их то вверх, то вниз; то днем, то ночью. Сасори не получилось вернуться в старую компанию. Осень встречал в одиночестве. Горло запершило в первых числах сентября, глотать стало больно после первой недели, а кровь каплями собралась на ладони ночью с четырнадцатого на пятнадцатое. А через четырнадцать часов они бы отмечали год их знакомства. Сасори стал совсем немногословным. Он старался как можно дольше держать язык за зубами. Отвечал только на прямые вопросы. Его речь тяжелела от канцеляризма. Спать становилось сложнее. То ли от постоянного кашля, то ли от надежды на пришедшую смс. Ведь Дей всегда активизировался после девяти. В какой-то момент Сасори согласился отдать свою коллекцию за его милость. - Пожалуйста, - шептали окровавленные губы, - прости меня. В пустоту. Цифры у желаемого получателя уже другие. Неизведанные. Неизвестные. Все двадцатое число прошло в слезах. Сасори кричал, плакал и неустанно звал по имени лишь одного человека. Ногти впивались в кожу на шеи; горло жгла и резала сухость. На следующий день Сасори снова не пошел на учебу. Он просто не нашел сил встать с кровати. Клятва на крови. Он теперь всегда будет следить за речью. Станет помалкивать. Рыбой. Вернись. Малокровие ударило головной болью. Ценник в магазине расплывался в разные стороны. Стопу щекочет ковер из лепестков нарциссов. Невыносимо. Никто из друзей не знает, где и что с Деем, но все знали, какой совет дать бледному Сасори насчет его состояния. Слова обиды они уже кричали тому в спину. Что делать с внутренней весной? Куда девать эти цветения, эту пыльцу, вызывающую удушье? Слезы. Черные сгустки уплывали в канализацию в одном из туалетов торгового центра, а Сасори внезапно понял, что не доживет до двадцати трех. Без Дея уж точно. Сасори не отвечает на звонки из деканата. Он уже не мог придумать диагноз или отмазку. Бедная староста оттоптала ноги на пороге квартиры и костяшку пальца об его дверь. Как можно тише кашлять в руку в такие моменты. Если бы он… Сасори сгибается на полу, чувствуя удушье и как очередной букет белых и желтых цветов застрял в горле. Очередной раз ему помогает правильный вдох и поставленный удар под ребра. Если бы он следил за эмоциями. Ни за что бы не поддался порыву. Кровь пачкает подбородок, пол, как-то оказывается на штанах и майке. Если бы он следил за языком. Ни за что не произнес те слова. И не получил в ответ. Такой. Раздирающий. Головокружение. Очередное за час. Если бы он сразу пошел за ним, а не ждал месяца. Тот бы простил. Обязательно. Он в это верит. Кровь на виске. Когда Сасори потерял сознание, то больно ударился об угол. Но не насмерть. А жаль. Если бы их конец весны был другим… то и его весна не кончалась так. Но сейчас все, что цвело и пахло, гниет и чахнет. Но еще не сдается. Весна. Они бы совместными усилиями закрыли сессию, совместными ее отметили. Радовались каникулами, последнему предстоящему году обучения. Вместе сходили бы на фестиваль. Да, это было бы хорошо. Дей бы собирал свои длинные волосы в конский хвост, закалывал челку. Сасори увидел это вживую, а не на летних фотографиях. Они были бы оба любимцами солнца: один веснушками, другой – загаром. Он бы продолжай называть его при всех Деем, и в ответ бы слышать привычное: «Данна». Да… это было бы здорово. Тиканье часов. Сколько мне осталось, кукушка? И она молчит. Дей любит капучино и острую еду. Предпочитает свободные футболки и чуть свободные рваные джинсы. Чаще покупает кислые зеленые яблоки. Не проходит мимо животных, обожает котов. Наклейки для него – все, ценнее только значки. Не признает перчатки, ведь есть варежки. Читает только приключения, видеть свою красоту в фэнтази. Оглушает себя битами дабстепа и останавливается от пронзительного Бетховена. Пересматривает документалки, даже не изучает описание мелодрам. Кутается в холода, раздевается, когда солнечно. Чаще всего кончается желтый оттенок и, почему-то, синий. Он многое любит. Но не любит Сасори. Тот чувствует, кашляет, отхаркивает. Один. Дей, а ты любишь нарциссы? Будешь рад, если увидишь в руках большой их букет? У Сасори много: вся квартира. Он отдаст тебе все. Без остатка. Не сомневайся в этом. Но первого октября осень окончательно вступила в полноценные свои права.