Немко окаянный

К морю лишь подходит он, Вот и слышит будто стон... Видно на́ море не тихо; Смотрит — видит дело лихо: Бьется лебедь средь зыбей, Коршун носится над ней; Та бедняжка так и плещет, Воду вкруг мутит и хлещет... Тот уж когти распустил, Клёв кровавый навострил... Но как раз стрела запела, В шею коршуна задела — Коршун в море кровь пролил, Лук царевич опустил; Смотрит: коршун в море тонет И не птичьим криком стонет, Лебедь около плывет, Злого коршуна клюет, Гибель близкую торопит, Бьет крылом и в море топит — И царевичу потом Молвит русским языком: «Ты, царевич, мой спаситель, Мой могучий избавитель, Не тужи, что за меня Есть не будешь ты три дня, Что стрела пропала в море; Это горе — всё не горе. Отплачу тебе добром, Сослужу тебе потом: Ты не лебедь ведь избавил, Девицу в живых оставил; Ты не коршуна убил, Чародея подстрелил. А. С. Пушкин "Сказка о царе Салтане"

— Человек тонет! Человек ошуюю! — зычно разнесся над ладьей голос ватажника Блажко. — Спустить парус! — откликнулся кормчий. Он налег на правило, и ладья послушно развернулась, замедляя ход. Один из гребцов, дюжий Борута, рубаху рывком скинул да сиганул в воду. Чрез несколько мгновений, вынырнув, мощными гребками подплыл он к тонувшему и, крепко ухватив левой рукой, повлек к кораблю, а там уж спустили им весло и втащили на борт. Обступили все их кругом, глазеют на утоплого да дивятся — нагой, лицом пригож, безус, волосы чернее угольев, длинные, ниже пояса, будто у девки, телом белый да тонкий, а и мужскими статями не обижен, на плечах узоры причудливые змеятся, будто сажей начертанные. А на шее рана страшная, рваная. Откачали ему воду из груди, перевязали да и положили под навес, думали — не жилец уж. Ан нет, силен оказался: седмицу бесчувственный лежал, лихорадкой маялся, а потом глядь — в себя вошел, речь разумеет, только говорить не может. Не то от раны с ним немота приключилась, не то уродился такой. Вот и прозвали его Немко. Дали ему одежонку какую-никакую да давай думать, куда бы его приспособить, на весла-то не посадишь, хил больно. В эту пору в верховоду их Горазда Некрасовича, купчину именитого, будто дух нечистый вселился, и сотворил он непотребное — смотрел, смотрел на Немко, так и пожирал глазами, а потом в спальный покой свой, что на носу устроен был, загнал его да снасильничал. Первый-то раз скулил да мычал Немко, все то слышали, да только глаза отводили — не наше, мол, дело, все равно супротив Горазда идти немыслимо, хозяин он щедрый, кормит-поит, златом расплачивается; коли с ладьи погонит — поди еще найди такого. А потом и вовсе любопытство одолело: вечером, как стемнеет, то один, то другой к щелям в двери приникнут, пялятся да дрочат. Оно ведь и понятно — сколько уж плывут, натерпелись без баб, где их взять в море-окияне. Горазд Некрасович-то, охальник, злосчастного Немко каждую ночь обихаживал, бывало, и не по единому разу — то на карачки поставит, то распластает и ноги на плечи закинет, словно девке, а то и в рот даст да за волоса тянет, сосать заставляет. Днем сторонились Немко как чумного. Сидел он в своем углу да плакал, бывало, беззвучно. Долго ли, коротко ли плыли, а показался вдали берег. Места знакомые, обильные — великого Салтана царство. Пристала ладья, собрал Горазд Некрасович дары богатые да со своей ватагою пошел на поклон к Салтану. Ласково встретил их царь Салтан, за столы браные усадил, яствами и винами заморскими потчевал, речи слушал, а потом повелел, чтоб показали ему ладью. Повиновался Горазд Некрасович слову царскому, повел Салтана к пристани да на корабль по сходням. А на ладье-то один Немко оставался, к скамье прикованный. Увидал его царь Салтан и остолбенел будто. — Кто таков этот вьюноша? — спрашивает. — За какую провинность на цепи сидит? — То холоп мой, — без охоты отвечал Горазд Некрасович. — Дам я тебе злата по его весу. Пусть сей же час снимут с него оковы! Делать нечего, покорился Горазд, и свели Немко на берег, а взамен сундуки внесли. Вскорости стали бояре по углам шептаться: околдовал, де, тот младой холоп царя, заворожил. Совсем ополоумел, дескать, Салтан — Немко окаянного поселил в своих палатах, в драгоценные паволоки одел, перстнями да обручьями яхонтовыми одарил. А по ночам — срам-то какой! — живет с ним, как с девкой, о скорбном вдовстве своем позабыв и стыд отринув, на ложе супружеском непотребство творит. Дела государственные забросил, бояр слушать не желает, все думы царевы лишь о холопе смазливом. А Немко-то хоть и не мог говорить, но зато грамоте учен был. Писал он на пергаменте, чего изречь хотел, а царь Салтан ему уж голосом отвечал. Чрез несколько лун засобирался Салтан в путь дальний, в царство неведомого князя Гвидона, на Буян-остров, на чудеса диковинные полюбоваться, о коих купцы сказывали, да Немко окаянного потешить. Три седмицы плыли царские корабли, а на четвертую пристали к дивному острову. Ударили пушки, поднялся колокольный звон, сам Гвидон вышел встречать Салтана с присными да повел в детинец. Увидал Салтан нареченную жену свою, кою погибшей мыслил, обомлел, на колени рухнул. А Немко-то, Немко ветром быстрым, никто и опомниться не поспел, метнулся к Гвидоновой молодой княгине Лебеди, за косу ухватил да ножом острым отсек вместе с сияющим месяцем, что вплетен в волоса был. Забилась, закричала криком страшным Лебедь, рухнула наземь, в мгновенья считанные сморщилась вся, в старуху древнюю обратившись, и рассыпалась прахом. А Немко раскинул руки да коршуном яростным с торжествующим клекотом взмыл под облака. Только его и видели.