Встречи и расставания

Подземноморье — не только тьма и ужас, растущий с каждым часом, но и одиночество, навязчивое, как мотив кабацкой песни: иногда о нем почти удается забыть, но рано или поздно что-нибудь в плеске волн, гуляющем под куполом эхе, шепоте случайно подслушанных чужих разговоров, напомнит его снова. День за днем Неугомонный Канонир видит один и тот же, до рези в глазах скучный пейзаж: бесконечные волны черной воды набегают друг на друга, омывают однообразно покачивающиеся буйки, опасно выступающие на поверхность рифы, редкие пустынные острова, плоские, как головы тысячеглазых жаб — и ничего кроме. Разочаровывающая правда: Подземноморье пустынно. Марвин Кэмпбелл, популярный в прошлом сезоне лондонский поэт, назвал его «чашей, полной сладких и горьких негаданных встреч», но он вряд ли заплывал дальше Бараньего Острова, и полагаться на его слова не стоит. Неугомонный Канонир — не из тех, кто постоянно ищет спутника, друга, партнера по шахматам, или хватается за любой повод для разговора, только бы избавиться от тишины, но после завершения работы над Memento Mori ощущение одиночества становится утомительным, сливаясь с ужасом. Канонир не может не признать, что скучает по многим вещам из тех — недавних, но теперь кажущихся такими далекими — времен, когда создание Memento Mori еще не было закончено: бесконечные споры с Механиком о магии и технологиях, забавные разговоры команды, испуганной видом Печати, но, конечно, важнее всего — сама цель, желание построить немыслимо мощное, диковинное орудие, сложив вместе человеческие знания и мудрость дьяволов. Что ж, теперь Memento Mori украшает собой «Норну», приносит небывалые прибыли капитану Блэкбриджу — а значит всей команде; охота на гигантских морских ежей хорошо оплачивается, поэтому больше никто из матросов не вспоминает о зловещем гуле, исходившем из черного нутра Печати. Механик же, подобрав все свои колкости, как лондонская модница — оборки платья в непогожий день, спешит удалиться к себе всякий раз, когда Канонир выходит в кают-компанию. С каждым днем Канонир все больше и больше разочаровывается в Подземноморье, «Норне» с ее чересчур лондонским экипажем, и все чаще ловит себя на тоске по гавани Ван Хорна: хаос Железной Республики хотя бы иногда оказывался забавен — можно было попытаться найти закономерности в на первый взгляд аллогичных искажениях мира, или просто любоваться ими. Канонир порой даже жалеет о сделке с капитаном Блэкбриджем, но ничего не говорит вслух — тому незачем знать, что это был не просто найм офицера. Капитан Блэкбридж — типичный лондонец, из тех, которые живут в бесконечных курьерских перебежках между личной алчностью и общей для всего своего народа — или, по крайней мере, для тех, кто еще не покинул Адмиралтейство — гордостью за корону, пусть даже от ее величия остались одни осколки. Он понимает тех, кто отправляется в странствия, чтобы прославиться, помочь своей бьющейся в агонии империи, разбогатеть, в крайнем случае — хотя бы разжиться новыми знаниями, ведь секреты в Подземноморье мало чем отличаются от монет или жемчужин, их можно обменивать друг на друга бесконечно, иногда — с немалой выгодой. Кто-то всегда готов купить кусочек чужого опыта по сходной цене, предложить чужой, продать собственный — он едва ли будет стоить дороже, чем драгоценный камень или почерневшая от времени корона давно мертвого короля. Канонир смотрит на вещи иначе: знания — лишь средства, способ, такой же материал, как кость или глина, из них можно создать нечто великолепное и только ради этого стоит жить. Memento Mori — именно это «нечто великолепное»: идеальное оружие, чистая смерть, дуло которой превращает шары заурядных корабельных ядер в пылающие сгустки неостановимого движения, уничтожающие все на своем пути. Канонир жалеет, что нельзя сохранить их как доказательства безупречной работы Memento Mori — оно точно понимает, как именно нужно поступать с каждым противником: пиратским кораблям достаются сплющенные болванки, проламывающие борта, подсекающие узкой стороной мачты; но в тела поднимающихся из глубин монстров вбиваются пули, а порой и зазубренные лезвия, разрубающие бледную плоть. Memento Mori разумно, и каким-то образом может определить, кто именно перед ним находится. Канонир пытается разобраться с этой загадкой, в последнее время только она рассеивает вырождающуюся в одиночество скуку, а ради этого стоит пройтись по обломкам чужого судна, рассматривая повреждения корпуса и мечущихся в агонии моряков. Одних ядра просто давят, даруя быструю смерть — плоть таких мертвецов прилипает к раскаленному металлу, примешивая к запаху гари особый дымок, наводящий на мысли о безвозвратно испорченном жарком. Другим везет меньше — сплющенное ядро разрубает из надвое, сразу же прижигая рану, и поэтому кровотечение не может их убить, они часами копошатся на границе жизни со смертью, как крабы в песке, жадно ловя каждый глоток воздуха половиной оставшихся легких или вдыхая запах запекшихся нечистот из собственного кишечника, розовато-серые лохмотья которого свисают из тела обрывками снастей. Изредка бывает так, что ядро полностью сносит пирату голову, будто откусывает ее, оставив тело нетронутым, лишь опалив шею, заставив трубки трахеи и пищевода сморщиться, мясо — потемнеть, а сама голова, как правило, настолько плотно вплавляется в металл, что извлечь ее невозможно. Но сейчас «Норна» плывет по южным водам, где редко встречаются пиратские суда — стражи Машины Рассвета неусыпно несут здесь свой дозор, а мало кто решается попытаться ускользнуть от их дредноутов, ощетинившихся пушками и горящих такими яркими огнями, будто у каждого на палубе лежит по куску солнца, провалившегося под землю. Остановку у голодных островов Канонир едва замечает. Капитан Блэкбридж с тремя доверенными матросами садится в шлюпку, захватив несколько ящиков свечей, направляется по мелководью к лесам, тянущимся восточнее раздражающе опрятных бунгало Мангрового Колледжа, и исчезает на двое суток — которые полностью сливаются с предшествовавшим им путешествием вдоль Древнего Континента. По крайней мере, Канонир едва ли в силах их отличить друг от друга: изредка долетающий с юга крик синих вестников, спокойная вода, спокойная тьма, команда то молится богам, то играет в кости, а к обеду подают осточертевшего маринованного угря с морской капустой. На третий день, наконец, капитан Блэкбридж возвращается, сжимая в руках мерцающий голубым светом сверток; свечей уже нет, рука одного из матросов перевязана, а пустовавшее прежде место у кормы занимает светловолосая девушка. Она одета слишком легко и слишком практично для философского общества — впрочем, возможно, именно поэтому она и предпочла его покинуть. Или же, как и Канонир, она поспешила заключить сделку, которая увела ее прочь от наскучившего места и компании. Так или иначе, капитан Блэкбридж представляет девушку команде как нового главного механика: «Нашему старому другу нужно больше времени для работы над личным проектом, а эта юная леди любезно вызвалась нам помочь». Она улыбается этим словам, и крылья вытатуированных у нее на шее бабочек, кажется, трепещут, как будто те готовятся взлететь. Канонир учтиво кивает ей, и она отвечает таким же кивком. Конечно, ей в первую очередь придется иметь дело с двигателями, а не с орудиями, но все же, после того, как девушка выходит из трюма, Канонир сразу же предлагает ей взглянуть на Memento Mori — и та охотно соглашается. Она с неподдельным интересом осматривает массивный ствол, прикладывает ладонь к черному металлу, пытаясь почувствовать, что тот прячет — Канонир, кажется, замечает, как при этом быстро взмахивает крыльями вытатуированный на запястье девушки синий вестник. Одного прикосновения и короткого взгляда мало, чтобы понять Memento Mori — но достаточно, чтобы ощутить прячущуюся внутри, как косточка под мякотью плода, тайну, а значит — захотеть узнать ее, добраться до самой сути, ведь именно ради этого тайны и появляются на свет. Мало что сближает так же, как желание разгадать одну и ту же загадку. «Кто вы такая?» — спрашивает Канонир. «Я — просто странница, — та едва заметно пожимает плечами. — Искательница, если угодно. Чья-то возлюбленная, чья-то соперница. Чья-то Дочь. Так меня и называют. А кто вы?». Этот вопрос может скрывать в себе множество других — о физической природе, о духовной, о том, что лежит между ними. Но иногда правда ни под чем не спрятана, она лежит на виду, нужно протянуть руку и взять ее. «Я — Неугомонный Канонир. Добро пожаловать на борт "Норны"!». Чья- то Дочь молча улыбается в ответ; эта улыбка тоже прячет в себе тайну и Канонир вдруг ясно понимает, что хочет ее разгадать. А Чья-то Дочь, все так же улыбаясь, заправляет за ухо прядь волос, наконец, полностью открывая взгляду стайку бабочек, украшающих ее шею — они изображены так искусно, что трудно отвести взгляд — и быстрым шагом уходит. Ее ждет Механик. Канонир привычно остается наедине с Memento Mori. Спустя несколько часов «Норна» отчаливает, снова взяв курс на запад. Капитан Блэкбридж торопится добраться до Лондона и опорожнить набитые тюками льна трюмы — это сулит немалую прибыль, а значит — несколько эхо сверху каждому матросу и хорошую гулянку в каком-нибудь кабаке. Предвкушение праздника отгоняет от них липкий ужас, и они вкладывают все силы в то, чтобы как можно скорее достигнуть Лондона. Их воодушевление передается многим из офицеров, судовой врач за общим обедом перебрасывается шутками со старшей помощницей, капитан Блэкбридж присоединяется к этому веселью, и даже гостящий на борту «Норны» выходец из Муринии раз или два издает высокий отрывистый звук, заменяющий морским свинкам смех. Но Канонир ощущает только тревогу, чувствуя приближение Железной Республики, ее вод, волны которых носят среди прочего мусора обломки идей и чувств, тревог и воспоминаний. Все мысли снова и снова приходят к предстоящей стоянке в гавани Ван Хорна — месте, которое Канонир до сих пор иногда мысленно называет «домом». Даже тот, кому нравятся странствия, рад время от времени возвращаться домой, именно поэтому сердца всей команды «Норны» так греет мысль о Лондоне, но Канонир не может сойти на берег Железной Республики, ведь под бесконечной переменчивостью прячется твердый костяк нерушимых правил. Вот главное из них: покидая Железную Республику по собственной воле, ты сбегаешь от перемен, выходишь из их цикла, сознательно отчуждаясь от этой земли, оскорбляя ее природу, и если захочешь вернуться, она выплюнет тебя, как косточку упокой-фрукта — вместо того, чтобы шагнуть на пирс, ты лишь вернешься на трап корабля. Канонир не отказывается от человеческих чувств и привычек и, как правило, спит каждую ночь, но мысли о Железной Республике слишком навязчивы, они смешиваются с ужасом, точно налипая на лицо, стоит закрыть глаза. В конце концов, вместо того, чтобы пытаться уснуть, Канонир решает навестить Memento Mori. Хотя день в Подземноморье так же темен, как ночь, Memento Mori точно чувствует между ними различие, затихает, будто зная, что едва ли кто-нибудь оживит ее нутро пороховым огнем в ближайшие часы, во всяком случае — если не произойдет чего-то по-настоящему пугающего. Но сегодня все иначе — Memento Mori выглядит разбуженным. И Канонир сразу же понимает, чье именно присутствие тому причиной — Чья-то Дочь вернулась к нему, чтобы изучить внимательнее, и выбрала для этого до крайности рискованный способ, забравшись внутрь ствола. «Доброй ночи», — говорит Чья-то Дочь, даже не повернувшись. Она лежит на спине, высунув наружу лишь голову, упираясь ладонями в верхний свод дула; ее светлые волосы свисают свободно и легкий ветер перебирает их невидимыми пальцами. «Вам следует отсюда уйти! Это опасное место», — Канонир дотрагивается до Memento Mori, ожидая почувствовать знакомый угрожающий гул. Но металл под пальцами молчит. Чья-то Дочь качает головой. Канонир не знает, что ей ответить. Опасность не пугает Чью-то Дочь, а Memento Mori едва ли собирается ее проглотить. «Идите сюда, — добавляет она. — Изнутри видно намного больше». Канонир едва не соглашается, но вдруг, при мысли о том, чтобы оказаться в столь тесном пространстве с Чьей-то Дочерью вместе, чувствует удушающий прилив смущения: она красива и безрассудно смела, а значит легко может случиться какая-нибудь неудобная для них неловкость, неправильное слово, неуместное движение, лишнее прикосновение. Встряхнув головой, Канонир резко разворачивается на каблуках и торопливо уходит в свою каюту, а Чья-то Дочь остается в обществе обнимающего ее Memento Mori. Канонир не знает плотской страсти — представляет ее себе похожей на маленький огонек, наполняющий теплом подожженную свечу, но это лишь отражение чужих рассказов — однако, ее отсутствие не мешает возникновению любви, мало чем отличающейся от той, которая описывается в читаемых лондонцами благопристойных романах. Канонир влюбляется в женщин так же, как в идеи: нечасто, но зато мгновенно, безоглядно, искренне, крепко, а, порой, к своему неудобству, даже мучительно. Именно так получается и с Чьей-то Дочерью. Не встреть Канонир ее ночью в этом странном месте, не узнай, что она способна вот так легко, не спросив даже разрешения, устроиться внутри орудия, о смертоносности и своенравности которого не могла не слышать — и, наверное, ничего бы не произошло. Но одной только мысли о том, что Чья-то Дочь улеглась внутри Memento Mori беспечно, как кошка на стуле, для любви достаточно. Канонир немного злится на себя, всю ночь напролет рассматривает старые чертежи, пытаясь отогнать неуместные мысли, но все напрасно. На следующий день все продолжается. Когда склянки отбивают десять, Канонир стоит на палубе, глядя вдаль — в сторону Железной Республики, пытаясь угадать в невнятной тьме очертания знакомого берега, и поэтому не слышит шагов за своей спиной, до тех пор, пока Чья-то Дочь не подходит вплотную. «Скажите, вы — человек или дьявол?» Это — вопрос, требующий чересчур откровенного ответа, почти граничащий в непристойности со сходным «Вы мужчина или женщина?», но Канонир не может рассердиться на Чью-то Дочь и отвечает честно: «Не то и не другое! По крайней мере, так мне кажется. В Железной Республике все постоянно меняется, за время жизни там мне случалось множество раз бывать и человеком, и дьяволом, поэтому теперь я — не то и не другое». Несколько секунд Канонир молчит, а любовь колотится внутри, как попавшаяся на крючок мелкая рыба, и Чья-то Дочь как будто видит это. «А что заставило вас спросить?» — наконец, решается Канонир на ответный вопрос. Чья-то Дочь улыбается, ее зубы похожи на крошечные льдинки с северной стены. «У Вас человеческие глаза, но вы влюбились как дьявол: один особый взгляд — и точно порох внутри вспыхнул» — она говорит без насмешки или жалости, и Канонир напоминает себе, что любви не обязательно быть несчастной. Триумф завершения Memento Mori — лучшее доказательство достижимости даже самых смелых мечтаний. «В меня никогда не влюблялись такие как вы» — добавляет Чья-то Дочь. На следующую ночь Канонир принимает ее предложение и они вместе спускаются в ствол Memento Mori — он достаточно широк, чтобы места хватало для двоих. Канонир выше ростом, поэтому ложится вниз, а Чья-то Дочь опускается поверх — двусмысленная поза, но застать их в таком виде некому. Канонир чувствует, как щекотно скользят по шее ее мягкие волосы. «Вот здесь, потрогай, — командует Чья-то Дочь, легко переходя на простое обращение и Канонир послушно поднимает руки вслед за ней, чтобы прикоснуться к верхнему своду. — Оно чувствует нас, и позволяет нам почувствовать себя, свою суть». Канонир кивает, вжимая плотнее ладони в гладкую прохладу изменчивого материала — не металла, не камня, скорее чего-то подобного глине, но прочного как алмаз, и хранящего память о душе, как кость. Memento Mori поет — не так, как плывущие по волнам утопцы, скорее как сирены, от голоса которых нигде не укрыться. Канонир не столько слышит, сколько ощущает рокочущую ярость, наполняющую все тело, во всех органах чувств. Канонир видит, как ядра врезаются в тела морских чудовищ, прорезая их плоть, ломая хрящи, прорубаясь до самого нутра, и слышит, как холодная кровь и жилы шипят, пригорая к раскаленному металлу — а потом на смену чудовищам приходят корабли, глухой рев превращается в крики раненых пиратов. Запах сожженной плоти становится таким острым, что Канонир едва не задыхается. «Теперь ты понимаешь?» — спрашивает Чья-то Дочь. Она поворачивается, Канонир смотрит ей в лицо, все еще чувствуя, как сквозь сознание проносятся стаей летучих мышей бесконечные чужие смерти. «Да», — Канонир кивает, делая глубокий вдох. Чья-то Дочь пахнет кисловатым потом, машинным маслом и цветами. Канонир понимает, что, впервые за долгие дни, не думает о Железной Республике и ее бесконечных метаморфозах. Они встречаются у Memento Mori и на следующую ночь. Канонир обнимает Чью-то Дочь за плечи, осторожно — как будто та хрупче ханского фарфора, хотя Канонир уже чувствует, что это не так — притягивает к себе и целует в губы, немного беспокоясь, что этого будет недостаточно. Но Чья-то Дочь, точно прочитав эти тревожные мысли, говорит, что ей вполне хватит поцелуев и она не станет просить о чем-то другом, если Канонир не хочет. Мысли о Железной Республике не возвращаются. В Лондоне Канонир и Чья-то Дочь вместе посещают публичную дискуссию о двигателях, работающих на зеркальной тяге: один участник утверждает, что способность душ проникать сквозь зеркала можно использовать для получения энергии и, запустив души в правильным образом выстроенный полностью зеркальный импеллер, можно его раскрутить, не используя другие источники, на одной только силе мечущихся по кругу душ, — а оппонент автора проекта уверен в опасности таких устройств, способных нарушить границу между нашим и зазеркальным мирами. Не дождавшись разрешения спора, Чья-то Дочь встает и уходит. Канонир следует за ней. Остаток вечера они проводят в небольшой кофейне, где студенты читают вслух модные стихи и делятся грезами о Подземноморье, в странствия по которому, конечно, никогда не отправятся. Следуя советам Чьей-то Дочери, капитан Блэкбридж покупает новый двигатель для «Норны», и теперь та идет куда более плавно, даже когда воды неспокойны. Охота на морских ежей с каждым разом проходит все удачнее, Memento Mori утоляет свой голод их бесцветной плотью. «Оно счастливо, — говорит Чья-то Дочь, гладя орудийный ствол. — Это делает счастливее тебя?». Канонир в ответ пожимает плечами: «Его создание было моей мечтой долгое время, теперь Memento Mori живет уже без меня». Чья-то Дочь отводит взгляд: «А я мечтаю найти свою мать, взглянуть на нее хоть раз, задать несколько вопросов. Иногда я спрашиваю о ней в портах, где она могла побывать, некоторые помнят ее, но никто не говорит, где она теперь». Канонир не знает, стоит ли расспрашивать, пытаясь узнать больше, поэтому решает промолчать и только обнимает Чью-то Дочь, прижимая ее к себе как можно крепче. Время от времени они ночуют вместе, хотя койки в каютах слишком узки для двоих. Они лежат бок о бок, Канонир протягивает руку, поворачивает ладонью вверх и Чья-то Дочь гладит ее или накрывает пальцами чернеющую на запястье татуировку. Канонир не помнит, откуда та взялась — просто однажды, еще в Железной Республике, на коже проступило изображение разрезанного надвое морского узла. Несмотря на тщательно изображенные переплетения нити каната, татуировка выглядит грубой, плоской, ей не сравниться с теми, которыми расписана Чья-то Дочь, но она говорит, что суть изображения важнее, чем тонкость работы. «Главное — чтобы рисунок отражал твою душу и ему было уютно на твоей коже» — поясняет она. Чья-то Дочь обо всем говорит как о живом — о татуировках, кораблях, ветрах, скалах. Неудивительно, что она легко смогла почувствовать в Memento Mori нечто большее, чем просто разрушительную мощь огромной пушки. Когда однажды Канонир спрашивает, не хочет ли она получить больше, чем уже имеет, та только разводит руками: нет, ей довольно того, что Канонир хочет ей дать, не стоит заставлять себя идти на уступки там, где без них можно обойтись. «Любовь бывает устроена по-разному, — говорит Чья-то Дочь. Канонир закрывает глаза, чувствуя ее прикосновение к подбородку, а потом пальцы Чьей-то Дочери скользят по шее вниз, останавливаются у ворота. — Одним важно совокупление, другим — то, как бьется сердце. Ты — не только человек, но и дьявол, поэтому твоя любовь живет в голове, все, что ниже кажется тебе бессмысленным». Канонир открывает глаза и Чья-то Дочь тянется за поцелуем. Иногда она выглядит расстроенной или сердитой, после остановки в Иреме ее глаза влажно блестят — но Чья-то Дочь никогда не плачет, а после Черепашника — зло хватает перочинный нож и молча несколько минут кидает его в стол, покрывая дерево оспинами и безвозвратно тупя лезвие. Канонир спрашивает, не нужна ли ей помощь, но Чья-то Дочь не отвечает. А потом она исчезает, так же неожиданно, как появилась: сходит с «Норны» в Лондоне, и больше не возвращается. Канонир сбивается с ног, пытаясь выяснить, куда она могла деться, но не находит ничего похожего на ясный след, несмотря на все старания. Капитан Блэкбридж только говорит, что она искала свою мать — но это Канонир знает и так — кое-кто из матросов слышал, мол, она собирается посетить Базар и торгующий газетами мальчишка видел ее или другую, похожую девушку, идущей в его сторону. Из этих осколков никак не собрать целое. Подземноморье действительно способно быть «чашей, полной сладких и горьких негаданных встреч», но поэт забыл приписать к этим строчкам примечание о неизбежности расставаний, какой бы встреча ни была. «Норна» отправляется к Полифему. Канонир остается в Лондоне, в надежде, что удастся дождаться Чью-то Дочь, но эта надежда наивна. Канонир обращается за помощью в Адмиралтейство, но там боятся дьяволов, приходит за советом в Латунное Посольство — но там не уважают людей. Базар — место, где можно найти любые ответы, но только если знаешь, как правильно задать вопрос, но Канонир не знает, а попытки идти наугад неизбежно заводят в тупик. В конце концов, Канонир запирается в снятой задешево душной квартире и просто ждет прибытия «Норны», чтобы снова попроситься на борт — к счастью, капитан Блэкбридж не отказывает, он оставил место артиллериста свободным, надеясь на то, что Канонир вернется к прежним делам. Жизнь снова становится скучной, но теперь это другая, куда более пронзительная скука. Все пути теперь кажутся чересчур длинными, но остановки в портах немногим интереснее и едва приносят избавление от ужаса. Время от времени Канонир спускается в дуло Memento Mori, ложится на спину и, прижав ладони к арке ствола, слышит отголоски чужих смертей, но теперь они звучат иначе — в криках больше нет мелодичности, хруст костей никак не удается отделить от хруста ломающегося дерева, запах горящей плоти кажется раздражающим. Наверное, не стоило позволять Чьей-то Дочери уйти — вот о чем думает Канонир, глядя на то, как выпущенные Memento Mori ядра проглатывают души пиратов, вплавляя в свой металл их плоть. Чья-то Дочь, отказавшись от незавершенного поиска, стала бы Ничьей Дочерью, но продолжила бы свой путь, нашла бы новую цель, ведь в каждом порту легко отыскать начало истории, которая будет виться нитью хоть одну, хоть две, хоть тысячу человеческих жизней, если правильно ее выслушать и последовать за ней. Но прошлое нельзя изменить даже там, где, как в Иреме, оно лежит на расстоянии вытянутой руки. Канонир жалеет, что не может спросить о Чьей-то Дочери в Железной Республике, где время так же изменчиво, как пространство, но Подземноморье предлагает множество путей любому, по-настоящему готовому ими следовать. Канонир говорит со старой, похожей на высохшую в песке мумию, гадалкой из Ханства: та отвечает на все вопросы загадками, которые невозможно понять, пока не подберешь к ним ключ, который Канонир пытается выиграть в шахматы у живущих в Коралловом Принципате, но эта игра — не для мятежных умов, и, в конце концов, Канонир уходит ни с чем. Капитан Блэкбридж и его верный Механик слишком заняты собственными поисками, чтобы обращать внимание на чужие — они собирают по крупицам тайные знания, когда-то стертые временем или сколотые ударами запретов. Они хотят создать двигатель, способный нести корабль по волнам так, будто тот ничего не весит. Наблюдая за ними, Канонир вспоминает ту публичную дискуссию и думает, что нужно отполировать костяные лопасти импеллера, чтобы они стали гладкими, будто зеркало, а потом — вселить в них человеческую душу, сжечь кого-то с помощью сильнейшего света дотла, так, чтобы не осталось ни костей, ни праха. Тогда останется лишь поймать отблеск света лопастями. Вслух Канонир не произносит ни слова, но Memento Mori точно вытаскивает эту мысль, как насаженную на гарпун рыбу и превращает в одно из своих причудливых видений. Канонир впитывает его, гладя ладонями гладкий свод ствола: человек входит в медную капсулу, похожую на гроб, и она мгновенно заполняется сиянием рассвета, таким ярким, что от него можно ослепнуть за миг, если взглянуть наяву — но Канонир смотрит сквозь Memento Mori, как сквозь телескоп с линзами из дымчатого стекла, защищающими глаз. Канонир видит все: одежда испаряется бесследно, кожа — трескается, свивается жгутами и становится пеплом, жир выкипает и испаряется, потемневшее от жара мясо скукоживается, превращаясь в ломкий уголь, потроха лопаются, а потом выбеленные жаром кости покрываются трещинами, осыпаются на дно капсулы, где последняя пригоршня останков мгновенно прогорает дотла. Канонир успевает рассмотреть все подробности, но сама смерть так быстра, что душа не покидает тело, а впитывается в уничтоживший его свет, готовый разлиться по телу импеллера. Неудивительно, что Memento Mori находит его прекрасным. Глядя на движения импеллера, Канонир решает продолжать поиски. В Морозной Крепости нет ничего, кроме гулкого эха и ужаса, настолько острого, что после возвращения на «Норну» Канонир двое суток лежит, не в силах подняться, едва не захлебываясь в мутных кошмарах, вытекающих из приоткрытого рта. Боги в Северных Далях молчат. Когда Канонир опускает руку в колодец Утопшего Человека, нечто незримое впивается в запястье у самой татуировки, кровь обильно стекает вниз, по голодно блестящим камням, но это все еще не ответ. Остается один, последний способ, последний шанс — и нет ничего глупее, чем отказываться от последнего шанса. За пару услышанных портовых историй — банальных, скучных, но в некоторых местах даже ржавое железо ценится выше золота — Канонир выменивает у стража с мертвым лицом право войти в тронную залу Короля Утопцев. Он знает имя каждого, кто сгинул в Подземноморье, а значит если кому-то и по силам помочь, то ему одному. Канонир не позволяет себе сомневаться, поскольку нет ничего глупее, чем гадать, верно ли уже принятое решение: легче сделать еще один шаг вперед и проверить. «Ваша Сложность, слышали ли вы о той, что называет себя Чьей-то Дочерью?» — спрашивает Канонир, и Король медленно кивает. Капли воды стекают по его жидкой бороде, похожей на нити бесцветных водорослей: «Да». «Прекрасно! — Канонир распрямляется во весь рост, впервые за долгое время чувствуя, что может сделать по-настоящему глубокий вдох. — Верните ее! В смысле, я хочу знать, какой будет цена за нее возвращение». Король улыбается: «Ничего такого, что ты не сможешь отдать — в обмен на ту, что тебе так нужна. Проглоченные Базаром не становятся утопцами, но, в конце концов, все дороги ведут в море, если кто и может вернуть любого — так это оно». Канонир ждет полный ответ. Время в тронной зале кажется вязким, как застывающая смола. «Отдай мне нечто драгоценное» — говорит Король, и Канонир думает о единственной вещи, взятой из Железной Республики: галстучной булавке, миниатюрном золотом спруте с рубиновыми глазами и розоватыми кварцевыми присосками на щупальцах. «Отдай мне семь кусков сцинтиллака» — добавляет Король, и Канонир кивает: «Норна» скоро вернется в Принципат, а сцинтиллака из его пещер хватит на целую армию мертвых. «Отдай мне истинное чудо, сотворенное человеческой наукой» — наконец, заканчивает Король и откидывается на спинку трона. Канонир замирает. Мысль о том, чтобы расплатиться за Чью-то Дочь, отдав Королю Memento Mori, кажется кощунственной, но на смену ей тут же приходит новая: Memento Mori — творение в равной степени человеческой и дьявольской науки, оно не подойдет, Король имеет в виду нечто еще. Например — заполненный сиянием человеческой души зеркальный импеллер, вращение лопастей которого способно нарушить грань между мирами. Канонир в силах помочь сделать его, собрать из кости, меди, света и смерти, а потом останется лишь украсть его, чтобы отдать Королю. Безнравственный поступок, но Канонир во многом скорее дьявол, чем человек, а нравственность дьволов — крайне изменчивая вещь. «Прекрасно! Вы получите все, Ваша Сложность!» — улыбается Канонир и торопливо уходит, всей кожей чувствуя, как на миг пробудившееся в Короле любопытство снова тонет в темных волнах апатии. Вернувшись на борт «Норны», Канонир торопливо закрывается в своей каюте и, поддавшись секундному порыву, открывает рундук, чтобы извлечь на свет полузабытый том давно растерявшего лондонскую популярность Марвина Кэмпбелла. «Подземноморье — чаша, что полна сладких и горьких негаданных встреч» — читает Канонир когда-то казавшиеся бессмыслицей строки. Встречи и расставания, за которыми должны следовать новые встречи — может быть, в этом весь смысл. Наивная надежда, но Канонир во многом скорее человек, чем дьявол, а надежда — главный талант людей.