Сказки от Вселенной

Разочарование. Всю её жизнь её преследуют разочарованные взгляды. Взгляды Утера, Артура, Гвен, даже Мордреда. Взгляд её сына, которого она любила всем сердцем, но слишком хорошо знала, что любовь всегда её убивает. Мерлин не убил её и остался. С разочарованным взглядом. Он говорил, что всё будет нормально, предпринимал активные попытки пробиться к Коулу, клялся ей в любви, преданно сжимал ладонь, он очень старался, но каждое его слово сквозило разочарованием. Она тоже очень старалась. Старалась не замечать. Она усердно писала заклинания, чтобы вытащить Коула, искала редкие ингредиенты для зелий, также преданно сжимала ладонь Мерлина, она улыбалась и пыталась верить, что в этот раз у них всё получится. Выходило хреново, тогда она начала злиться, а Мерлин начал злиться в ответ. И он стал обвинять. Обвинять её в том, что она не старается спасти Коула. Моргана гневно фыркала, и говорила, что это чушь. Но это было правдой. Мерлин всегда понимал её, но понимал наполовину. Он понимал, что она делает, но никак не мог понять почему. Возможно потому, что у добра всё всегда было проще. Вытащит она его из Междумирья, своего постаревшего, сгоревшего, не сбережённого мальчика, он посмотрит на неё своими голубыми уже давно не невинными глазами, и в них будет сквозить разочарование. Она знает, на что способна, и что может вынести. Этого она не вынесет. И тогда она гневно взмахивает рукой и отправляет Мерлина в недолгий полёт. Закрывает глаза, что совсем не помогает не видеть непонимающий, обиженный, предсказуемо разочарованный взгляд Мерлина. Говорит, что эта их очередная попытка была большой ошибкой. Говорит, что не жалеет, что друзья Мерлина мертвы, что Артур мёртв, что её брат никогда не вернётся. И героическая, всех спасающая, непонимающая её никогда и такая абсолютно жестокая исключительно по отношению к ней любовь всей её жизни сжимает кулаки и без особых раздумий достаёт заговоренный кинжал. Вот что её всегда убивало – не кинжал, а та лёгкость с какой всё ещё (всегда) любовь всей её дурацкой жизни решался на её убийство, ещё со времён той услужливо поданной им отравленной воды. Мерлин, дышащий праведным гневом, прикрывающийся своим принципами, уже сожалеющий, но не останавливающийся, заносит кинжал, возможно, когда-нибудь она даже к этому привыкнет (скорее всего нет). Пусть. Он убьёт её, когда-нибудь она вернётся, скорее всего разбуженная его же поцелуем, и бросится бежать далеко-далеко, не поднимая больше никогда глаз, чтобы не встретиться больше никогда с чьим-либо разочарованным взглядом. Мерлин заносит кинжал, ставя жирную точку в их очень паршивой сказке. Обречённость. Коул и Фиби вместе узнают информацию об их ребёнке. Сильной девушке, способной на многое, но разочарованной в этом мире и в себе самой, окружившей себя сильной магией и заперевшей себя в башне, даже не осознавая, что сама себя туда поместила. Фиби считала, что их хрупкой сломанной девочке надо помочь, а кто с этим справится лучше её таких же сломанных родителей? Коул всё ещё наивно считал, что любовь может всё изменить, поэтому помочь должен был Спайк, о котором Фиби узнала много шокирующей информации и была категорически против. О, она пыталась быть мягкой. Но именно тогда, когда они заговорили о Спайке, Коул поймал это во взгляде любимых, безвольных, жестоких глаз, обманчиво мягком голосе, в смирившейся позе - обречённость. Ведь плохие парни ничем не могут помочь, а любовь к ним обречена на провал. Он старался не замечать, он верил, верил за них двоих преданно, истово и отчаянно, но он верил уже долгие семь лет, и ему бы очень не помешало бы, если бы Фиби, хоть иногда верила с ним. Фиби писала заклинание и варила зелья, которые предсказуемо не помогали (ведь чтобы она сказала ребёнку, от которого так легко отказались ведьмы, громко вещающие о ценностях семьи), и не собиралась искать Спайка, а от невидимого Коула толку было мало. Они предсказуемо начали ссориться. И тогда она это сделала. Она стала случайно разговаривать с ним в присутствии сестёр, оставлять обрывки заклинаний на чердаке, смотреть на него так, чтобы это было заметно. До сестёр дошло не сразу, но дошло. Они пришли решительные и серьёзные, с зельями и нотациями, и Коул буквально физически ощутил облегчение своей такой исключительно жесткой по отношению к нему любви всей его жизни. Ведь пришли сёстры, и ей не придётся решать самой, что делать со своими принципами, неправильной любовью, нежданным очень сломанным ребёнком, перед которым так виновата. К шастающему рядом с Фиби Коулу с неясными намерениями сёстры отнеслись категорически плохо, к известию о подозрительном ребёнке с такими огромными силами и сомнительными друзьями, они отнеслись крайне настороженно. И начались уговоры и увещевания, подключился Куп с заботливыми влюбленными глазами, нудящий Лео с речами о «неправильной любви», собирались даже привлечь к переговорам умершую матушку. У Коула не было шансов, но, наверное, он знал об этом заранее, возможно, ещё тогда, когда сердце непривычно ёкнуло на кивок очаровательной белокурой головки ведьмы, которую он должен был убить. Тогда он смог тянуть их на собственной, ни на чём ни основанной, глупой вере, три года, но теперь даже его вера начала истончаться. Поэтом он равнодушно относится к разговорам сестёр о том, чтобы запереть его навсегда в Междумирье так, чтобы Фиби его не видела (Пейдж предлагала его убить, но её предложение дружно отмели, скорее всего, потому, что никто не знал, как окончательно убить Коула). Осталось только лёгкое сожаление, о том, что так он и не увидит свою девочку. Вытащит ли её кто-то из башни? Уж точно не её принципиальные тётки. Несмотря ни на что, он всё ещё верил в любовь. Оставалось надеяться, что и Спайк в неё верил. Три ведьмы, кажущиеся такими правильными, кристально-белыми, без единого пятнышка, не замечающие собственных ошибок, но рьяно карающие за них других, читают заклинание. Его любовь с сомневающимся взглядом и таким безвольным сердцем, его недолгое, шаткое, не заслуженное счастье читает заклинание, ставя жирную точку в их очень паршивой сказке. Ненужность. Это ведь началось ещё до её рождения. Самая красивая женщина на свете пела ей колыбельные, мягко увещевала, уговаривала, говорила, что добро – это прекрасно, своим замечательным, мягким, сомневающимся, испуганным голосом. Она пыталась соответствовать. Она уже тогда понимала, что никому не нужен такой ребёнок. А ей очень хотелось быть нужной этой женщине. Но так сложно было устоять. Ведь она помнила ещё один голос. Мужской. Этот голос тоже её любил. А потом его не стало. Она просто хотела показать, что помнит его, поэтому защищала, нападая на тетушку, она, в конце концов, еще не родилась, чего можно было ждать он неразумного эмбриона. Но этого было достаточно, чтобы её боялись, чтобы она стала ненужной помехой для идеальной семьи добрых ведьм. У неё не было шансов. Она помнила свои старые сны. Всё это началось уже очень давно. С красивой ведьмы с зелёными, как у Баффи, глазами, стремительно убегающей от своего сына, от ненужного мальчика, который был слишком добр для своей матери, всё началось с неё, с её бабки, а Баффи была слишком слабой и поломанной, чтобы что-то менять. Тем более, сдаться и жалеть себя, было так легко. Все говорили одно и то же своими участливыми голосами, смотрели на него своими правильными глазами и говорили, что Баффи справится без него, и что он поступил правильно, не говоря о своём воскрешении, что он поступил, как герой. Спайк послал всех. И пошёл к Истребительнице, чей сдавшийся взгляд беспокоил его очень давно, он пошёл к Баффи, своей сломанной, правильной, такой жесткой исключительно к нему, потому что старый, неправильный, сентиментальный вампир всё ещё верил в любовь. Башня была на самом деле. Посреди Рима. Башня, возведённая мыслями одной очень сильной и очень слабой девочки. И он стоял под этой башней, пытаясь пробираться, добиться, докричаться, но это тяжёло сделать, когда тебя не хотят слушать. И, возможно, вампир был не прав, выбирая тактику. Он не вещал о любви старого сентиментального вампира, полагая, что его любовь никому не нужна, он вещал о долге, о том, что Баффи должна спуститься, потому что нужна миру. «И мне» - безумно хотелось добавить, но старые и сентиментальные вампиры ещё и очень гордые. Поэтому Спайк вещал о долге. А поломанные девочки, интонаций не слушают, в недосказанности не вникают, они упиваются своей болью и ненужностью, и тем, что они были правы, ведь Спайк пришёл, потому что она снова должна кого-то спасать, а когда она перестала спасать, он соизволил явить ей свою тощую вампирскую задницу. О, она никогда и не думала, что нужна, но можно было поднять своей бледной вампирской лапкой трубку и набрать её чёртов номер. «Я жив» - это всего два слова. И даже этих двух слов она не заслужила. И Баффи закрывает уши, башня растёт, становится выше и крепче, непробиваемей и дополняется неснимаемой магической защитой ото всех вампиров, ставя жирную точку в их очень паршивой сказке.