Ориентир

Max Richter — Path 5

***

На часах четыре утра, и сквозь занавески в это время пробивается лишь тусклый свет от фонарей, окутанных густым утренним туманом. Город не спит, и то и дело за окном шелестят шины проезжающих мимо машин. Порывистый ветер пробивается в каждую щёлочку и с приглушённым гулом гуляет по дому. Джон устало вздыхает, прислушиваясь к своему размеренному сердцебиению. Он решает, что время пришло, и, в последний раз бросив взгляд на потолок, на крошечное тёмное пятнышко, которое появилось там ещё до его переезда, встаёт, морщась от хруста в суставах. Тихонько скрипят пружинки в матрасе, прогибающемся под весом его тела. Он думал об этом каждый день на протяжении этих двух лет, и единственное, что удерживало его, пока он стоял на краю этой пропасти, была надежда. Надежда, которая жила несмотря ни на что и вопреки всему, но в конечном итоге всё-таки угасла, оставив после себя лишь крайне неприятные последствия. Босые ступни, и без того холодные, окончательно леденеют, соприкоснувшись с полом. Он чувствует сквозняк, который тянется от окна и до самой двери, и пару раз поджимает пальцы, смакуя почти болезненное ощущение онемения, прежде чем встать. В три шага он преодолевает расстояние до своего стола, в предвкушении скользит пальцами по ручке верхнего ящика, позволяя себе задержаться на ней всего на пару секунд, прежде чем переключиться на нижний ящик и достать оттуда лист бумаги. Он столько раз начинал писать это письмо, что буквы теперь выводятся автоматически. Ему даже не приходится зажигать свет или обдумывать вытекающие из-под пальцев строки. Единый поток, на который уходит всего несколько минут. Когда он пытался написать это в самый первый раз, руки его предательски дрожали, а мир вокруг оставался нечётким и расплывчатым. А сейчас… По телу его проходит неконтролируемая дрожь, и медово-золотистая кожа покрывается мурашками. Он не уделяет этому никакого внимания. По-прежнему не включая свет, открывает собственный шкаф, достаёт оттуда брюки и один из своих «жутких» свитеров — из числа тех, в которых он не раз гонялся за преступниками в прежние времена, — и отработанными движениями переодевается. Забирает со стула куртку и прячет во внутренний карман письмо, содержимое которого, наконец, перестаёт набатом звучать в его голове, переместившись на бумагу. Джон бесшумно настолько, насколько это вообще возможно, достаёт теперь уже из верхнего ящика свой верный Зиг Зауэр. Сунув его в тот же карман, он ещё какое-то время прислушивается, не проснулась ли миссис Хадсон, почувствовав неладное, и, удостоверившись, что этого не произошло, осторожно прокрадывается на лестницу. Ему не нужен свет и здесь, чтобы без каких-либо усилий переступить через предательски поскрипывающие ступеньки: он знает каждую из них, как свои пять пальцев. Оказавшись на втором этаже, он замирает на пороге и скользит взглядом по гостиной. Заглушив голос разума, решает всё же коротко попрощаться. Порыв в последний раз соприкоснуться с воспоминаниями, с единственным местом, которое он действительно мог называть своим домом, оказывается слишком сильным. Череп осуждающе хмурится, глядя на него со своего законного местечка на каминной полке. Джон подходит к нему и почти ласково скользит пальцами по гладким белым теменным костям, невольно вспоминая, как небрежно однажды их познакомили. — Джон. Он даже не вздрагивает, отмахиваясь от возникшего за спиной до боли знакомого образа. Оставляет череп в покое, отходит к креслу и с нотками мазохизма выводит пальцами одному ему понятные узоры на шершавой обивке. Замечает стоящую в углу скрипку, но не рискует к ней даже прикоснуться. Из каждого угла на него вдруг накатывают знакомые мелодии, и он, против воли своей с болезненной чёткостью вспомнив бледные музыкальные пальцы, отворачивается, тут же натыкаясь на плод своего воображения, нервно запустивший эти самые пальцы в чернильные кудри. — Это слишком глупо даже для такого идиота, как ты! Лишь секундная заминка, а затем Джон, горько улыбнувшись, просто прорывается сквозь видение, заставляя его раствориться в воздухе, подобно сигаретному дыму. На кухне стол кажется неправильным, до крайности пустым и свободным без гордо стоящего по центру микроскопа и не заваленный всевозможными баночками и колбочками со странным содержимым. Джон смотрит туда до тех пор, пока над ним не прорисовываются ловкие руки, настраивающие чёткость окуляров, и острые лопатки-крылья, словно бы норовящие прорезаться сквозь шёлковый халат. — Джон, остановись. Встряхнув головой, он отворачивается и уверенными шагами следует в комнату, в которую не заходил уже больше года. В ней всё кажется серым и мёртвым, и из знакомых запахов остались только едва уловимые нотки химикатов. Остальное — пыль и… пустота. Да, такой запах существует. Теперь он это знает. Джон с трудом сглатывает вставший ком в горле, приближаясь к шкафу. За его дверцами скрывается то самое твидовое пальто, и он не решается, просто не может зайти настолько далеко. Хотя оно наверняка ещё хранит нотки дорогого парфюма, особенно в области ворота, некогда обрамлявшего изящную длинную шею. Джон помнит, как скользили по мягкой и тёплой материи тёмные кольца волос, когда Шерлок поворачивал или наклонял голову, и как зудели кончики пальцев от желания прикоснуться, узнать, настолько ли они мягкие и на ощупь… Что ж. Этого он уже не узнает никогда. — Что же ты творишь… Джон кривит в ядовитой усмешке уголок рта, прежде чем перевести взгляд на силуэт, застывший возле окна, который кажется совершенно поникшим, ровно как и прозвучавший знакомый голос. Худые плечи опущены, подбородок обречённо прижат к груди. Покачав головой, Джон покидает комнату и плотно закрывает за собой дверь. Пару секунд он просто стоит там, восстанавливая дыхание, а затем стремительно уходит. В последний раз он застывает уже внизу, напротив квартиры миссис Хадсон, и крошечная его часть взывает к ней. И Джон знает, что если бы она открыла дверь в этот самый момент, то непременно бы всё поняла, заключила бы его в свои тёплые объятия, и он бы остался. Он бы непременно остался, поговорил с ней за чашкой горячего чая и, быть может, даже дал бы прочесть письмо, чтобы она поняла, насколько же была близка к правде. Чтобы осознала, как же много он потерял и почему теперь не может просто двигаться дальше. Но миссис Хадсон спит. К счастью, внушает себе Джон. Пора прекратить тешить себя иллюзиями, что всё когда-нибудь снова будет хорошо. Не будет. Ему всё же не удаётся сдержать горячие слёзы, когда с лестничного пролёта в спину прилетает надломленное бархатистое «Джон». Но он не останавливается. Уходит, тихонько, чтобы не разбудить домовладелицу, прикрывая за собой дверь. Лондонское небо к этому моменту расцветает нежно-голубым, а туман практически рассеивается. Но мир всё равно остаётся мутным и тусклым. Письмо по ощущениям весит целую тонну. Ровно как и пистолет. И то и другое в конце концов должно принести ему хоть какое-то освобождение.

***

Некоторое время Джон просто бродит по Лондону, и тот безжалостно воскрешает призраков прошлого на каждом углу. Нет, он так и не смог к этому привыкнуть за два года… Изначально проложенный маршрут в конце концов сбивается. К вечеру он вдруг обнаруживает себя на мосту Ватерлоо, свесившимся через ограждение и просто смотрящим в непроглядную бездну тёмных вод Темзы, и к этому моменту от холодного ветра всё его тело начинает бить крупная дрожь. Обессиленный, снова хромой и с разнывшимся плечом, он стремительно уходит прочь, чтобы в конечном итоге всё же поймать такси. Осталось всего одно место, где он просто обязан побывать, прежде чем… Стоя чуть позднее перед могилой и глядя на надгробие, Джон размышляет о том, насколько же странная штука — время. Два года. Миллиарды событий: как крошечных, так и глобальных. Есть ли что-то, что осталось неизменным? Даже, наверное, эта надпись слегка подстёрлась. А трава, что под его ногами, стала гуще, — он и сам почти перестал сюда приходить, а что уж говорить о других? И их не стоит винить. Два года. За два года, наверное, полагается переболеть, пережить и смириться, верно? Так или иначе, он с этим не справился. Пытался. Но не смог. Он достаёт из кармана куртки своё письмо и, присев на корточки, прикрепляет его к букету из белых лилий. Джон уверен, что всё это совершенно бессмысленно, и Шерлок бы, наверное, посмеялся над его глупостью, но он всё равно сделает это. Потому что иначе он не может. У него нет выбора. Он должен сказать. И если не лично, то хотя бы так. На случай, если они всё же не встретятся на том свете. Он вдруг осознаёт, что впервые за долгое время позволил себе назвать его имя. Пусть и мысленно. Мир снова теряет чёткость, когда он укладывает цветы и послание поверх холодного и влажного мрамора, и на белый, сложенный пополам листок вдруг срывается с лепестка капля, из-за чего чернила в этом месте тут же растекаются. Нужно было подумать об этом заранее, быть может. Наверное, ничего разобрать и не получится. Жаль, думает Джон. Даже так, даже сейчас он не может нормально донести всё то, что должен был сказать ещё два года назад. А впрочем. Это ведь прочитает кто угодно, но не Шерлок Холмс, так какая к чёрту разница? Джон встаёт и возводит глаза к ясному как назло небу, пытаясь вернуть себе самообладание, боясь поддаться желанию и оборвать даже эту крошечную ниточку, забрать чёртову бумажку и похоронить её на дне ближайшего мусорного ведра. Как же всё это глупо и бессмысленно. …Пару дней назад я снял себе комнатку. И не просто комнатку, а ту самую, в которой и ютился до того, как встретил тебя. Это даже забавно, не находишь?.. Закончить ровно там же, где я был до того, как мы познакомились. Знаешь, я, наверное, даже более разбит сейчас, чем тогда. Тогда мне терять было нечего. Сейчас же я потерял тебя. А, значит, я потерял всё… Он моргает несколько раз, зажмуривается и надавливает пальцами на переносицу. …Ты действительно сотворил чудо однажды, Шерлок. Ты вернул меня к жизни… На этот раз у него даже нет сил, чтобы достойно удалиться. Он просто разворачивается и ковыляет прочь, чувствуя себя совершенно разбитым. …Но я больше не жду невозможного, Шерлок. Да я и не имел права требовать этого от тебя. Ты был и будешь величайшим человеком за всю историю на этой планете, а я, как оказалось, совершенно не приспособлен к жизни, где Шерлок Холмс — лишь воспоминание и привидение, продуцируемое моим больным рассудком… — Джон. Он вдруг застывает, поражённый. Вылавливать знакомую фигуру в толпе — дело привычное, но никогда ещё он не слышал этот голос за пределами квартиры. Всё? Приехали, как говорится? …Я люблю тебя. И сейчас мне так легко говорить об этом, потому что тебя нет. А ведь если бы ты был, разве нужна была бы тебе моя любовь? Скучная и заурядная, как и весь я… — Что ты собираешься сделать, Джон? Таким он ещё не был ни разу. Леденящий, пронизывающий насквозь. Требовательный и грубый, с угрожающей хрипотцой. «Не смей» и «да как ты можешь?» — вот что он таит в своих глубинах. …Я должен был быть рядом в тот момент, оставаясь хотя бы хорошим другом. Таким, какого ты и заслуживаешь заслуживал. Вот она, Шерлок. Вся истина — в опечатках. Я до сих пор не в силах смириться с тем, что тебя нет… Джон разворачивается и тут же чувствует, как мир уходит из-под ног. В серых глазах, потемневших, подобно взявшимся словно бы из ниоткуда грозовым тучам над их головами, отражается… так много всего. И гнев, и страх, и беспокойство, и усталость, и… нежность. И Джон думает о том, что даже чёртов плод его воображения не имеет никакого права смотреть на него вот так. После всего, что произошло… Оглушительный раскат грома оказывается как никогда кстати, вплетаясь в срывающиеся интонации его голоса: — Чёрт подери, ты живёшь в моей голове! Вот здесь, — Джон тычет пальцем в висок, с кривой усмешкой наступая, с каждым шагом поражаясь всё больше, насколько же хорошо прорисована каждая мелочь в этом видении. Только Шерлок почему-то кажется слишком худым, слишком измотанным, слишком… подавленным. — И, хочешь сказать, не знаешь, что я собираюсь сделать?! Да всё просто! Я собираюсь сдохнуть. Последовать за тобой, Шерлок. Ведь именно это я всегда и делал. Следовал за тобой. Или туда, куда тебе было нужно, чтобы я следовал. А теперь ты ушёл, и у меня, блять, пропал ориентир, понимаешь? Джон замирает в каких-то трёх шагах от своего видения. На землю стремительно обрушивается ливень. Волосы Шерлока, чуть всклокоченные и растрёпанные, моментально намокают. Вода стекает по его лицу, оставляет влажные разводы на его куртке. Джон окидывает взглядом его одежду, и ему становится не по себе. Джинсы, кофейного оттенка свитер, ботинки. Всё тот же Шерлок, но будто… будто искажённая его версия. До крайности другая, но такая… живая и настоящая. Он смотрит на него в упор, ожидая какой угодно реплики из числа тех, что он слышал уже миллион раз, но в ответ раздаётся оглушительное, несмотря на заглушающий его шум ниспадающих с небес потоков воды: — Прости. Джон намеревается развеять этот жуткий, самый беспощадный из числа предыдущих образ, и бросается вперёд, но вместо пустоты, вместо расплывающегося тумана его встречает сильное, но действительно чересчур худое тело. Он оказывается в плотном кольце рук, в немыслимо крепких объятиях и, парализованный, просто застывает, продолжая слушать сбивчивое, повторяющееся «Прости». А затем и «Я здесь, это правда я». Джон чувствует, как щеки касается тёплое дыхание, и кожа его покрывается мурашками. Господи. Ливень становится абсолютно беспощадным, размывающим на глазах тропинки, образующим реки на дорогах, а Джон всё ещё ждёт, когда же Шерлок растворится в его руках. Но ничего подобного так и не происходит. Вместо этого… Сигареты. Он вдруг чувствует их вкус на своих губах, а затем его словно бы смахивает осторожное прикосновение языка, и всё, что остаётся вслед за этим — Шерлок. Джон всхлипывает, впивается пальцами в мягкую шерстяную ткань, отчаянно подаётся навстречу, впиваясь зубами в его нижнюю губу. Очередной раскат грома сливается с тихим стоном Шерлока, и Джон отстраняется. Просто чтобы удостовериться, он очерчивает пальцами, подобно слепому, его лицо. Брови, скулы, губы… — Боже. — Нет. Всего лишь я, — Шерлок вымученно улыбается, прикрывая глаза, и Джон надломленно усмехается, прежде чем зарыться пальцами во влажные кудри и вновь прижаться к его губам. Да, они действительно чертовски мягкие.

***

— Именно в этой комнатке я и ютился, когда вернулся из Афганистана, — Джон садится рядом с Шерлоком, держа в руке чистое влажное полотенце. — Даже матрас всё такой же жёсткий и неровный, — Джон морщится от не самых приятных воспоминаний. — Со мной всё в порядке, — Шерлок пытается увернуться, но безуспешно. — Скажи спасибо, что я тебе его не сломал, — Джон плотно сжимает челюсти, осторожными движениями стирая с подбородка Шерлока уже начавшую засыхать кровь. Он осторожно отводит руку Шерлока с зажатым в ней смоченным в ледяной воде полотенцем, осматривает нос и, явно найдя подтверждение своим же словам, возвращает холодный компресс на место. — А мог бы. — Ага, спасибо, — гундосит Шерлок. — Идиот, — Джон гневно выдыхает, пытаясь подавить очередную вспышку ярости, вытирая кровь Шерлока теперь уже со своих пальцев. Его вдруг накрывает очередной волной осознания. Шерлок жив. Шерлок здесь. И чувства, всколыхнувшиеся вслед за этим, в миллион раз сильнее разрывающих его злости и обиды. Он отбрасывает полотенце, придвигается ближе и притягивает Шерлока к себе. Прижимается губами к его виску и, зажмурившись, носом зарывается во всё ещё влажные и слегка распрямившиеся после дождя волосы. От первого неосознанного вдоха лёгкие словно обдаёт огнём, а голова идёт кругом, и в первые секунды Джону кажется, что ещё немного, и он потеряет сознание… А спустя мгновение он лишь крепче сжимает Шерлока в своих руках, стараясь дышать как можно глубже. Самому себе он напоминает почти отчаявшегося наркомана, которому после долгого томления пустили, наконец, по венам желанный наркотик. Всё с теми же нотками дорогого шампуня, с примесью озона и нотками табачного дыма… Джон даже не может понять, чего ему хочется больше: плакать или смеяться. Или же всё и сразу. Он чувствует, как Шерлок начинает дрожать в его руках, и отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза. И видит в них отражение всего того, что чувствует сам. …И они отдаются друг другу прямо в той серой, чужой комнатушке на окраине Лондона, где всё должно было закончиться, но каким-то образом в итоге вдруг обрело новое начало. За окном к тому моменту лишь мерно стучит капающая с крыши вода. Дождь сходит на нет и стихает ветер. Единственным источником света служит тусклая настольная лампа. — Ты точно в порядке? — чуть позже переспрашивает Джон, покрывая поцелуями влажную от пота шею Шерлока. Его пальцы бережно следуют вдоль его груди, очерчивая выступающие рёбра. — Сильно нос болит? Тот совершенно невнятно что-то бормочет в ответ, и, видимо, это можно счесть за «да, я в полном порядке». Джон не выдерживает и фыркает от смеха, приподнимаясь и целуя его в уголок рта. Скулы Шерлока тут же покрываются очаровательным румянцем, а сам он кажется совершенно потерянным от такого жеста, и Джон, усмехнувшись, вовлекает его в настоящий поцелуй, после которого им обоим заново приходится восстанавливать дыхание. — Знаешь, — шепчет он, прижимаясь губами теперь уже к местечку на его шее, где отчётливее всего ощущается всё ещё слегка ускоренное сердцебиение. Он позволяет себе ненадолго прикрыть глаза, наслаждаясь очередным неопровержимым доказательством того, что Шерлок — живой, настоящий, — здесь. Рядом с ним. — Не терпится полюбоваться, как ты будешь уплетать что-нибудь сытное, горячее, ароматное и непременно вкусное, доставленное прямиком из нашего любимого китайского ресторанчика. — Это действительно то, о чём ты можешь сейчас думать? — Шерлок смешно морщится, всё ещё пытаясь выровнять дыхание, из-за чего кажется, будто он вдобавок ещё и сердито пыхтит. — Да, — Джон широко улыбается, укладываясь на бок и подпирая голову рукой. — Мечтаю за максимально короткие сроки тебя откормить. Ты вообще себя в зеркале видел? Слендер во плоти. — Понятия не имею, о чём ты. — Ну ещё бы. — Джон… — Шерлок вдруг неуверенно хмурится, явно пытаясь что-то сказать, но не решаясь. — Да? — Я… В том письме… есть ещё что-то, что я должен знать? Воспоминания о букете белых лилий, оставленных на пустой, как оказалось, могиле, о всех тех мыслях, что терзали его каких-то пару часов назад, теперь кажутся кошмарным сном, липким и вязким, образы из которого всё ещё словно бы дожидаются его под кроватью и за каждым углом, и Джон с трудом отгоняет мрачные мысли. — Всё его содержание можно свести к тому, что моя жизнь, как бы глупо это ни звучало, без тебя не имеет никакого смысла. Шерлок ещё какое-то время продолжает хмуриться, обдумывая сказанное, а затем поворачивается на бок и утыкается носом Джону куда-то в ключицу, и они просто лежат в тишине какое-то время, чудом умещаясь на крошечной для них двоих кровати. Когда дыхание Шерлока выравнивается, Джон, будучи уверенным, что тот уснул, и прижавшись щекой к копне буйных и спутанных кудрей, всё же позволяет себе расслабиться, вскоре начиная проваливаться в сон. И уже когда его измученное всем пережитым сознание почти отключается, до него вдруг доносится приглушённое и хрипловатое: — Я тоже люблю тебя, Джон.