Страшнее смерти

Большинство японцев отчего-то были твердо убеждены в том, что слово «мафия» имеет лишь только одно значение — «семья». Из своих двадцати трех лет жизни Чуя уже лет двадцать знал — смысл этого слова не так прост, как кажется: на сицилийском диалекте мафия означает смелость, а вот на общераспространенном итальянском... Впрочем, не все ли равно? Тяжелые послевоенные годы стерли привычку размышлять о пустом. И те далекие времена, когда у людей еще было время на то, чтобы предать оценке самые обыденные, приевшиеся до зубовного скрежета вещи, стали больше походить на мутные сны. Больше у мафии нет иного значения — Чуя знал это, как никто другой — потому что никак лучше назвать ту систему, по которой они все были вынуждены существовать, попросту нельзя. Ее сети опутали всю страну, и во главе каждого города или префектуры отныне стоял глава, традиционно зовущийся отцом или матерью. Выдающийся, талантливейший из талантливых человек, отвечающий за подчиненных, как за родных детей. Мудро направляющий каждый их шаг, только он, ввиду своего жизненного опыта, имел право планировать их дальнейшую жизнь. И все — ради цели как можно лучше послужить своему государству. Собственная семья Чуи не была исключением. У него был Мори-сан — самый потрясающий отец из всех, какого только могла послать судьба, и которого Чуе стоило бы в очередной раз поблагодарить за щедро подаренные возможности. Великолепная сестричка Кое, столь многому его научившая, в первую очередь — основам основ, непреложному правилу — ты живешь и трудишься ради своей семьи, вкладывая в это служение все свои силы и умение держать себя. Младший брат Рюноске-кун, мрачноватый, но по-своему славный, так мило смущающийся вниманию к себе, что просто невозможно было оставить его в покое. Дядюшка Хироцу-сан, заботливый и забавный, хотя, узнай он о второй своей характеристике — смертельно обиделся бы за неуважение к своей представительности. Маленькая сестричка Элиза. Такая светлая, такая подвижная и любящая, такая охочая до выдумок. Ей одной Чуя позволял плести из своих волос косицы и хвостики, украшая яркими, нелепо смотрящимися на взрослом мужчине бантами. Чуя всем сердцем любил их. Трудился ради них всех, не покладая рук, работал, учился, пытаясь сделаться как можно более полезным членом семьи. Да он бы умер за любого из них!.. При мыслях о смерти Чуя досадливо вспомнил, что был у него еще один брат, ровесник, с которым они вполне могли бы считаться двойней, хотя более несхожих внешне и характером людей представить себе сложно: невысокий рыжеволосый Чуя, вспыльчивый, но исполнительный, старательный и серьезный, и Осаму, длинный, тощий, в той же степени умный, как и ленивый, вечно подкалывающий исподтишка, вечно трещащий, как какая-то птица о том, что жизнь — утомительна, работа — никчемна, а во всем происходящем вокруг смысла не больше, чем в шелухе от семян подсолнечника. Для семьи Мори-сана, отправившего их обоих обучаться медицине, как когда-то он сам, такой сынок был настоящим позором. Наверняка и самому Чуе за него могло порядком доставаться, и если б только не влияние Мори-сана, все те надежды, которые Осаму подавал, если б только не редкая, пусть и такая неуклюжая поддержка — Чуя бы его и сам возненавидел. Но он продолжал терпеть, всегда пренебрежительно называя по фамилии Дазаем, тем самым пытаясь подчеркнуть, что никакие они не родственники. С легкой руки эта привычка передавалась и остальным, для которых сам Чуя остался просто Чуей — человеком, которого легко можно позвать по имени, словно кровного родственника. Нет, на самом деле они с Осаму, конечно, были дружны. И по-своему близки. Присутствие такого человека рядом всегда мотивировало Чую расти над собой, будто он участник бесконечного соревнования, где проигрыш отнимет не только теплый взгляд Мори-сана, но и ощущение того, что ты ни в чем не уступаешь Дазаю. То, что равнодушный к зубрежке Дазай выучивал за одно прочтение столько материала, сколько Чуя порой вызубривал по целому вечеру — да вот, к примеру, это долгое время удерживало Чую на плаву, позволяя блестяще сдавать любой сложный экзамен. Но, сказать по правде, медицина никогда не была призванием Чуи. Это Дазай со своими длинными пальцами, со своей цепкой памятью, со своей непонятно откуда бравшейся во время операций точностью был прирожденным наследником Мори-сана. И, думая об этом, Чуя раздражался, завидовал, ревновал. Но все это не могло перечеркнуть того, что порой ему нестерпимо хотелось прильнуть губами к насмешливо изогнутым губам Осаму, к его векам, прикрывающим умный и тоже насмешливый взгляд. — Ты хотел чего-то? — мягко интересовался в такие моменты Дазай, будто вдобавок ко всей своей противоречивости обладал к тому же и искусством телепатии. Тогда-то Чуя смущенно отводил взгляд и поспешно стягивал с пальцев хирургические перчатки. Что поделать, ему всегда слишком сильно хотелось целовать Дазая после операций. Но не когда по месячному плану приходилось извлекать донорские органы — поджелудочную, легкие, сразу обе почки, сердца — что требовало по-настоящему отточенного мастерства… А после тех, редких, по-настоящему бесценных минут, когда Чуя с гордостью понимал — вот, сейчас им в действительности удалось спасти кого-то. Каждый такой раз Чуя ценил как последний. Они долго работали вместе — вплоть до того момента, как Дазай предал семью, а вместе с ней, как бессменную ее часть, и самого Чую. Мори-сан всецело доверял им, гордился их работой, неустанно поставлял доноров, неисправимых и несоциализирующихся людей, никому не нужных в этом мире и потому — имеющих теперь лишь только одну возможность послужить обществу. — Ты не боишься, Чуя, что мясные кусочки в твоем обеде пару недель назад лежали одним цельным телом на нашем операционном столе? — как-то раз во время обеденного перерыва поинтересовался Дазай с безгрешно-чистой целью съесть и Чуин обед тоже. Мог бы попросить, словами, по-человечески, это же просто, разве нет? Неужели так сложно просто не напоминать о неприятном. *** — Мог бы не напоминать мне о неприятном. — Чуя закатил глаза. Дазай с усмешкой продолжил жаловаться, что крошечный рост Чуи ввел его в ужаснейшее заблуждение — проснувшись после «чертовой бадяги», он наивно подумал, что все еще в школе, а, значит, уже и на урок пора. У Чуи, который прекрасно помнил, что школьное образование длится всего лишь до одиннадцати лет, уши защипало от прилива крови. — Помои, помои, помои. Ты, наверное, только их и ел, раз нисколечко не подрос, — повторял Дазай, как заведенная игрушка, строя при этом уморительные гримасы. А Чуя, силясь не улыбнуться, с тоской понимал, что без этого, пусть даже и не искреннего смеха за все эти четыре года так и не почувствовал себя счастливым. Он глупо надеялся, что и Дазай — тоже не был. Но разве можно рассчитывать на нечто подобное, если, судя по его беззаботному лицу, он опять что-то задумал? Раз с такой легкостью дал упрятать себя в семейную больницу после всех проведенных вместе с повстанцами лет. Непонятно где, непонятно с кем — что этому всему из себя революционеру теперь нужно? Поди разбери! Чуя осторожно покосился в сторону стоящего рядом Мори-сана — да уж, тот наверняка уже узнал подробности. Не мог не узнать. Почему же тогда утаил от Чуи? Почему же… — Ты единственный в этой так называемой «семейке» стоящий, Чуя. — Голос Дазая в этот раз звучал как-то надломленно. Но следом же — вновь прорезались безумно-ласковые ноты: — Уж я-то знаю. Я тебя как никто знаю! Давай убежим от этого мира вместе? Хочешь — на тот свет. А лучше — присоединяйся к нам. Мори-сан только сильнее нахмурился. Сердце Чуи забилось неожиданно часто. На миг ему показалось, что Дазай искренне зовет его, правда хочет забрать собой. Кощунственное предложение, особенно от того, кто внезапно изломал собственную жизнь. — Спроси у него, Чуя, кто ты? Или может мне спросить, а, Мори? Беседа оборвалась резким приказом немедля, не теряя ни минуты, поставить Дазаю укол — тот улыбался, до самого последнего мига улыбался — странно, почти пугающе, подмигивая при этом Чуе так, что, казалось, это у него в придачу к безумию развился нервный тик. Странно, но укол Мори-сан поставил лично, пренебрегая инструкциями — резко вогнал иглу в предплечье левой руки, так грубо, что со стороны выглядело, будто он пытался пробить тонкую руку Дазая насквозь. И приложить все усилия, чтобы острие иглы достало через нее прямо до груди. А там — и до сердца. Не все ли равно — проснешься ли ты, когда чужой волей ты все равно что мертвый? Когда тебе не так важно, что на коже медленно наливается темнотой здоровенный синяк, что другие сейчас вольны решить, что для тебя самое лучшее в дальнейшем: проснуться или никогда уже больше не открывать глаз. Пожалуй, подумал Чуя, в этом же есть своеобразное удобство. Своеобразное облегчение — особенно для такого, как Дазай. За это стоило бы порадоваться, правда. Только почему-то Чуе стало гораздо тяжелее. Будто бы это он сам, собственноручно, был виноват в возникшей на теле Дазая гематоме. Будто бы это он сам своим же собственным решением отобрал у него сознание. После этого Дазай только спал, а Мори-сан молчал, будто не подмечая, что у Чуи за работой частенько подрагивают руки. Ему стало казаться, что он помнит волосы биологического отца, мягко щекочущие лицо — такие же, как свои, цвета осени, как шутила сестрица Кое, сама имеющая почти точно такие же. Если так разобраться, она могла быть для Чуи кровной сестрой. Он мог бы проверить — так ли это, пойдя на подлость, неким чудом подобрав пароль к социальному паспорту Кое, заглядывать в который, как и в социальный паспорт самого Чуи, имел право один лишь Мори-сан. Но к чему это было? Кровное родство давно ничего не значит. Даже в случаях необходимости экстренной совместимости при сложном заболевании или травме. Ведь они — члены мафии, самые ценные люди общества. Любой, более малозначимый человек обязан с гордостью умереть, чтобы жили они. *** — Чтобы они жили, вот зачем, Чуя. Мы несем слишком весомые потери. И если бы нашелся действенный способ хирургически повлиять на сознание… Понимаешь? Подменить преступную, бесполезную личность другой... В курилке было жарко, но Чуя дрогнул от этих слов так. Озяб так, будто под халатом на нем не была поддета рубашка. — Та же самая... смерть, — как-то немного нервно ответил он. Внезапное беспокойство о Дазае ледяной иглой впилось ему в самое нутро. — Ну что ты такой возбужденный? — Мори-сан по-отечески коснулся плеча, ласково заглядывая в глаза. — Я... Пока Чуя не нашелся со словами, Мори-сан сам помянул Дазая. — Вот возьми нашего Дазая. Хотя, если бы его можно было взять, как в детстве на руки. — Мори-сан мечтательно вздохнул. — Вспомним Дазая. Ты помнишь, какая у него была превосходная кожа? А посмотри на нее сейчас — сплошные отметины, рубцы. Он не раз искал смерти, он... Чуя почти не слышал, весь обмирая от нахлынувшего стыда. На миг в ровном, приятельском голосе Мори-сана ему послышалось вожделение, и он до того устыдился себя, что сам был едва жив от неприятного ощущения. Да, у Дазая была великолепная кожа, манящая к прикосновениям. Но помнит ли Чуя ее гладкой? Странно, что нет. Странно, что Чуя вот так просто ни с того ни с сего едва не заподозрил Мори-сана черт знает в чем! Это можно было бы оправдать лишь тем, что Чуе самому, как ни прискорбно признавать, нравился Дазай. Оттого он и позволил себе прийти к выводам, что тот способен понравиться и кому-то еще. Даже Мори-сану. — Мы все убиваем себя, — твердо сказал Чуя, демонстративно стряхнув с сигареты пепел. А затем — неспешно затянулся сокращающим годы жизни дымом. Немного никотиновой кислоты, немного ядовитых смол, немного кадмия и мышьяка, на краткое время возбуждающих мозг, а затем истощающих тело. — Курение и употребление алкоголя в разумных пределах — общественно значимый и разрешенный способ, да и к тому же важная часть экономики, — напомнил Мори-сан. — Просто не следует забывать об ограничении продаж в ночное время и государственные праздники. Хотя, если он будет подвергнут запрету, мафия приложит все силы, чтобы искоренить эти привычки. А пока — расслабляйся, Чуя. Оставаться в постоянном напряжении еще вреднее. В руке Мори-сана появилась фляжка, так неожиданно, будто он решил показать Чуе фокус — еще совсем ребенку, которого по доброте решили развлечь. А не подтолкнули поближе к смерти. Хотя так ли уж страшна эта самая смерть? Глупые повстанцы отчего-то все до единого убеждены, что нет. Имей они страх перед ней — сидели бы тихо и так же тихо трудились на благо своих семей, пусть и недолюбливая систему, но не стремясь ее уничтожить. Могут ли они, всенепременно преждевременно оканчивая свое существование на операционном столе или заводе по переработке, быть правыми? И в добровольной кончине нет совсем ничего пугающего. Ну перестанут биологические процессы происходить в твоем организме — он застынет, похолодеет, закоченеет. И процессы разложения постепенно изничтожат его, если только семья, как это всегда и происходит, не пожелает использовать тебя на всеобщее благо. Теряя то, что когда-то сопливо и малодушно звали душой, человеческий индивид все еще оставляет после себя неплохой, на многое пригодный материал. Материал. Вот что они такое: Дазай, сам Чуя, угнетенный своими противоречивыми измышлениями, сестрица Кое, такая ласковая, такая трудолюбивая… Простой материал, как тот, из которого пошит халат на Чуе. Как тот, что послужил созданию папиросной бумаги и вскоре обратится в грязь. Чуя напрягся, едва сдерживая мелкую дрожь в пальцах. Он совершенно не понимал, почему у внутри все свело судорогой, до боли, до белых мушек перед глазами. Словно раньше он жил в изоляции от всего, что происходило вокруг, а не являлся его неотъемлемой частью. И как Чуя умудрялся существовать, не испытывая ни унижения, ни боли за свои роль и место? Так ли смерть страшнее того, что постоянно происходит вокруг? Пожалуй, только она и даст настоящий отдых от вечных сомнений и вечных, до изнеможения, трудов, служащих чьему угодно благу, но не благу самого Чуи. Будь у него выбор, он бы опробовал на Дазае другие методы. Он бы забрал его, ослабшего от постоянных приемов препаратов, на природу, куда-нибудь в тихий, маленький дом на самом краю страны, и там... А что было бы там? Чуя замер, понимая, что не знает. Он слишком отвык принимать решения, мечтать, прогнозировать… Его фантазия истощилась, истерлась, как использованный бумажный лист. И если она вообще когда-то и была сильна, то… Несомненно, сейчас Чуя бы точно понял, как поступить дальше. Реальность одернула его, вернула на землю, прямо в руки к приобнявшему за плечи Мори-сану. Неужели безумие теперь заразно, испуганно подумал Чуя, неужели он успел заразиться этим от Дазая? Ну уж нет. Нет. Чуя справится с ним. Хотя бы ради того, кому на самом деле дорог. Пусть Дазай умирает один. Нет такого человека, который стал бы сожалеть и о нем, и о его новых друзьях. Ради них Дазай станет материалом, орудием, источником, так много знающим о йокогамской мафии, о Мори-сане, конкретно о самом Чуе. Не может быть, чтобы игра на другой стороне так сильно отличалась. Но в семье о тебе всегда позаботятся. — Расслабляйся, Чуя, — подбодрил Мори-сан, подтверждая выводы Чуи. — Ты — моя гордость, моя надежда. Я о тебе позабочусь. *** — Я о тебе позабочусь, — шепнул Дазай на ухо, щекоча теплым дыханием кожу. Так многозначительно, что Чуя смутился искренности его обещания. А еще больше — крепким, даже чересчур крепким объятиям, ну совершенно не вяжущимися с Дазаем. Воспоминание — всамделишное или ложное — болью засело у Чуи в висках, мешая ему сосредоточиться на повседневных обязанностях и делах. Слова Дазая просто обязаны быть сном. Ничем большим, ведь с чего бы ему, всегда принижающему Чую, вдруг говорить такое? Зачем прижиматься к Чуе, словно они накрепко связаны на всю жизнь? Аппетит пропал и в голову полезла лютая чепуха, сводящая с ума еще больше размышлений о целях повстанцев. В голову лез Дазай, спящий в палате под крепкими ремнями, не желающий попросить у Мори-сана извинений… Дазай, испортивший вместе со своей кожей отношения со всеми, кто о нем беспокоился. Но благо, что семья — все еще способна его понять. Ведь если бы все было иначе, то Мори-сан уже давно бы жестоко наказал предателя, не дав ни малейшего шанса вновь стать членом мафии. Членом семьи… В голову лез отец, навязчивой тенью следующий за Чуей по городу. Все казалось, что его завитые прядки пахнут осенью. Я обезумел, невесело думал Чуя, обнаружив, что вино потеряло вкус. Дазай вернулся и свел меня с ума. Уж лучше ему умереть вообще! Злость всколыхнулась внутри, и Чуя резко, отрезвляюще хлестнул себя по лицу. Боль от удара он ощутил, лишь приложив телефон к уху. — Слушай, Чуя, я хочу, чтобы ты на пару дней съездил по делам в Киото, — Мори-сан говорил так ласково. *** Мори-сан говорил так ласково, что Чуя сразу и не понял сути. — Я решил опробовать кое-что. На нашем Дазае. Хочу, чтобы ты заранее знал. Беспокоиться не о чем — мое решение пойдет на пользу всем нам. Надежды на обхождения без медицинского вмешательства не оправдались. Дружки Дазая решили освободить его... Чуя снова дрожал, сам не понимая почему. Осенние краски расплылись перед его глазами, и красоты Киото, так по-особенному пахнущего дорогим коричным чаем, показались Чуе глупыми декорациями. Мори-сан сейчас играл с ним, словно Чуя — до сих пор дитя. Чуя попытался вспомнить, как они играли, пока Чуя и был ребенком, но не смог. Тупая боль заполнила голову. — Я сделаю все аккуратно, — пообещал Мори-сан, — пара капель крови и... И да, — добавил он, — ассистировать при операции ты не будешь. Потеря горчила как прогорклая морская соль. Волосы отца пахли осенью. Чуя сам чувствовал и вожделение, и симпатию, но смолчал о них, считая, что будет отвергнут. Он миллионы раз воображал себе их с Дазаем встречу после долгой разлуки. Во время нее Чуя всегда в своем воображении затыкал его за пояс ценой костюма и обуви, изысканной шляпой, содержимым бумажника, повысившимся статусом. Ни в одной из этих воображаемых встреч не было столь печального исхода. Чуя всегда ожидал, что Дазай — тот, кто на самом деле ни за что не позволит никому на свете обыграть себя. Хотел умереть и умирает? Ха. Ха, ха, ха. Чуя хохотал, больше не заботясь о том, что на странное поведение хорошо одетого господина доброжелатели могут и донести, куда следует. И тогда даже с влиянием Мори-сана избежать неприятностей не получится. Но улица была на редкость безлюдна. Город, такой огромный и богатый, казался вымершим. Нынешняя мафия Киото, видимо, была во много раз строже йокогамской. Ведь Мори-сан, всегда действующий на пользу Чуи, добрейший в Японии человек. Два кленовых листа, налипших на выступ дорожки, показались Чуе парой капель крови. Его замутило — зрение ослабло, дыхание затруднилось, словно ему самому только что дали наркоз. Он вытащил пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, и, лишь попытавшись сделать затяжку, понял, что прикурил не с того конца. Зажженный фильтр погас под пальцами, и чувствуя одну лишь пульсацию в голове, Чуя успел отметить, что это — совсем не больно. *** — Не больно? — поинтересовался кто-то, так знакомо и в то же время Чуе не переставало казаться, что он разговаривает с незнакомцем. Голова нестерпимо болела, на нее слишком сильно давила тугая повязка. — Эй-эй, коротышка, ты вообще живой? Меня зовут Шуджи, только ты никому не говори. Хотя ты и не запомнишь ничего, так Мори сказал. Меня теперь зовут Дазай Осаму. Чертов Мори обещал, что заберет нас к себе. Потому, что мы — самые лучшие. Ты смотри не сдохни, не хочу портить ему кровь один. Не принадлежащее Чуе воспоминание казалось фильмом, наложенным прямо поверх мерно колышущихся ярких крон. Иногда с ветки срывались листья, ветерок нес их прямо через такое знакомое, бледное лицо Дазая и его собеседника, размытого, всего забинтованного, словно какой-то призрак, качающегося на том же ветру белым маревом. Назвав себя Шуджи, Дазай засмеялся, и этого горького смеха Чуя от него никогда не слышал. — Я сдохнуть хотел, раз мира не изменить, — поделился он. — Но что-то есть в тебе, что... Один ты точно пропадешь. А ты-то, наверное, любишь жизнь. Я слышал, ты удирал от мафии, точно летел по воздуху. Сорванный с ветки лист уже не прирастет обратно. Только если его приклеить. Но он все равно не станет чем-то живым. Он будет считаться прахом, картинной ширмой — еще способный радовать глаз, но по сути мертвый, он продолжит украшать ветвь. Разве все осенние листья сами по себе не мертвы? Жизнь коротка, они рождаются весной, а осенью отгорают за считанные дни. Следующей весной дерево народит другие листья. Главное, чтобы ствол оставался не поврежден. Мафия — дерево. Семья Мори Огай-сана — огромная ветвь. Дазай — сорвавшийся листок, который Чуя сам мечтал вклеить на свое место. Но теперь он почти передумал. Теперь Чуя верил рожденной болью галлюцинации, а значит — Дазаю, а не Мори-сану. Он даже был смирился с тем, что Дазай… нет же, Шуджи, пусть идет к этому другому коротышке, которого утешал!.. — Я поцелую тебя на удачу, — проговорил Дазай, горбясь, чтобы приблизиться, — чтоб ты не сдох. Ведь ты все равно не запомнишь... Не убивай его, мысленно умолял Чуя Мори-сана, не в силах произнести вслух ни слова онемевшим от шока ртом. Шея Дазая уже тогда была испещрена шрамами, вспомнил Чуя, когда узнал себя. *** Когда он узнал себя? В те самые пресловутые три года, о которых ему все-таки рассказала Кое? Детство и ранняя юность в воспоминаниях казались размытыми и нестабильными, как штормовое море… Были ли они у Чуи вообще? Ему и раньше трудно вспоминалось, а с тех пор, как он потерял покой, сочтя, что желанием Дазая было помочь Чуе побольше узнать о своих биологических родителях, настолько в себе запутался, что почти утратил связь с реальностью. Дазай говорил о нем, это несомненно. Но Чуя не вспомнил о себе ничего и пришел к выводу, что Мори-сан в любом случае этого ему никогда не расскажет. Лучше убьет, как уже убил Дазая. Нет, точнее, как Осаму. Нет, не Осаму — Шуджи. Не годится звать по фамилии того, с кем даже целовался. Того, кто правда дорог тебе. Как Мори-сан мог найти их? Правда ли он дал им образование? Почему остановил свой выбор на них? Почему после этого твердил о том, что они ему дороги? и не просто твердил, а еще и доказывал это своим поведением. Своей постоянной нежностью, своей заботливостью. Все это было ветреным морем, чем-то непостижимым, неуловимым. Стойким и неоспоримым был лишь бледный, едва различимый шрам, обнаруженный Чуей вокруг своей головы. Используя зеркало и лупу, он сумел различить точки от стежков. Это была рука Мори-сана. Впрочем, Дазай зашил бы точно так же. Но он не стал бы. Он — не мог. Он любил Чую и, если бы и стал убивать его, не позволил бы ему очнуться в мире из декораций и фальшивок. Обритых волос Чуе не было жаль — всего за неделю они отрасли до ежика, под которым шрам перестал быть заметен. Профессиональная работа! Сам же Чуя профессионально напивался, только чтобы перестать думать. О таких явных теперь намеках. О школе, которую они с Дазаем никогда совместно не посещали. О том, что мафия — это смелость, и раз Чуя некоторое время служил ей, то неплохо бы обзавестись и своей собственной, чтобы посмотреть правде в глаза: без Дазая Чуя сам ничто. Он не умеет пока что существовать в одиночестве. Но Дазая спасти — не сумел. Не узнал его настоящей цели, но ни за что теперь не готов был поступаться мнением: Дазай непритворно звал покинуть Мори-сана. Звал умереть вместе, потому что сопротивление мафии — это смерть, вопрос лишь в том — как скоро и какими путями —жестокими либо нет — она наступит. Есть вещи и пострашнее смерти. *** Есть вещи и пострашнее смерти, понял Чуя. Тусклая улыбка Дазая казалась глупой и отчужденной, взгляд бессмысленным и неузнаваемым. — Брат? — через силу выдавил Чуя ломающимся, как у подростка, голосом. Беспомощно распластанный по постели Дазай ничего не ответил, заставляя думать, что, несмотря на чудовищные последствия, Мори-сан добился конечной цели. Оправдывала ли себя жертва? Кому какая разница, если теперь Дазай, пусть и беспомощный, будто дитя, но до сих пор полный живого тепла, навсегда с ними. И его можно обнять, притронуться к волосам, к запавшей щеке, к тонкому горлу, перебирая пальцами почти изгладившиеся, застаревшие следы неудавшейся попытки самоубийства. Напряженная артерия часто трепетала под пальцем, и на единственный миг Чую охватила иллюзия о том, что и его собственная цель исполнена. Точнее, исполнилась его мечта: он притронулся к Дазаю, и тот взволнован этим, что может означать... — Шуджи, — тихо поговорил Чуя, — я люблю тебя. Увлекаясь, он раскрыл ладонь, будто созданную природой под это тонкое горло. Погладил еще раз, пытаясь прогнать от себя любые угрызения совести. Он не будет пользоваться чужой беззащитностью. Просто приласкает так, как бы и настоящий брат. Быть может, всего лишь чуточку откровеннее. Дазай вздрогнул уголками губ. Его взгляд обрел смысл и подернулся слезами. — Тогда помоги мне, Чуя. Больше мне некому довериться. Помоги хотя бы потому, что я — тоже... Зубы Дазая задевали друг друга, стуча громко-громко, будто капли воды о стекло. Его слабый, но внятный и осознанный голос казался Чуе скальпелем, медленно рассекающим нервы. Он понял — внезапно пронявший ужас теперь больше уже никогда не покинет его. До самой смерти. Этого Мори-сан с самого начала и добивался — сделать Дазая абсолютно беспомощным. Такой вряд ли удобен ведущим игру в прятки повстанцам, обуза, которую им при всем желании не взвалить на плечи. А для своей семьи, кто он теперь? Несмотря на увечья — все еще желанный, любимый член, неспособный теперь даже поднять руки. Зато вполне заслуживший поддержку, а уж как Мори-сан оправдает практическую пользу от инвалида — исключительно его ума дела. Мори-сан сделает это, в его изобретательности и пронырливости можно не сомневаться. Мори-сан — всем своим существом, как и Чуя, желающий, чтобы Дазай был рядом. Мори-сан — так и не сумевший убить Дазая. Мори-сан, который не потрудился Чуе объяснить: Дазай такой лишь потому, что умнее него, Чуи, много умнее. Настолько, что давно уже осознал весь ужас окружающей их действительности и придумал бежать от него на тот свет, видимо, неуверенный, что от этого еще получится куда-нибудь скрыться, пока… Пока рядом на все готовый ради своей семьи Чуя. Пока рядом любящий Мори-сан, действующий по принципу — моему ребенку полезно яблоко, не хочет — что ж, тогда я заботливо впихну трубку ему в желудок, ведь главное не вкус, не ощущение сочности и наслаждение медленным смакованием, а результат. Пока Чуя колебался, теплые слезы Осаму коснулись его кожи. Он рассеянно сморгнул, и на миг мир перед ним причудливо расплылся. Ствол дерева взвился ввысь, раскинув свои широкие ветви куда только хватало глаз — пустые, не совсем пустые, ведь яркие яблоки, похожие по форме на надутые воздухом воздушные шарики, растут на них прямо из капель крови, причудливым рисунком залившим землю вокруг. Чуя замирает, а стоящий перед деревом Дазай протягивает Чуе одно, такое вкусное, такое спелое яблоко. Но за его спиной возникает Мори-сан и отрицательно качает головой. Чуя вторит его жесту. Дазай печально улыбается и возвращает плод на место — в крупное, все еще яркое от невпитавшихся в землю капель пятно крови у ног. Плод намертво прирастает к ветви. Мори-сан улыбается из-за плеча Дазая и манит к себе рукой. Чуя ненавидит его. Ненавидит саму мысль, что именно эта разрушающая симпатия и сделала из Чуи монстра. Мори-сан доволен, и Чуе больно. — Значит, нет? — внезапно уточнил Дазай. Чуя очнулся, понимая, что его голова до сих пор покачивается из стороны в сторону, будто сама и есть легкий воздушный шарик, ничего не весящий на шее. И погладил шею Дазая, такую уютную под рукой. Повстанцы примут его. Они безусловно поверят, Чуя сумеет правильно объяснить им, чем и зачем он пожертвовал. Потому что на самом деле прислушался и пожелал добра. — Я помогу, — сказал он, собирая всю волю, чтобы в его голосе прозвучало тепло. Затем склонился к Дазаю, ловя дрожащими губами его дыхание у самой кожи. И со всех сил сжал уже больше не дрожащие пальцы.