In love

Для Сынчоля влюбиться буквально за несколько секунд в первого встречного — обычное дело; столь же обычное потом пострадать от своей безответной, излить Джихуну душу, написать портрет по памяти и забыть. Вот и сейчас он влюбляется моментально в эти шоколадные глаза, светлые кудри, очки с тонкой оправой, нежные розовые губы и шальную полуулыбку. Видит перед собой в толпе этого ангела-ангела, и не может сдержать учащенного сердцебиения. У него чувство, будто перед ним только что поставили картину Босха или Микеланджело, и позволили долго-долго смотреть на нее, разглядывать каждый мазок краски, каждую деталь композиции… Тонуть в этом произведении искусства. Моментальная влюбленность в этого незнакомца вызывает чувства абсолютно такие же, а пустота в груди сменяется восторгом, счастьем и томительным вдохновением. Джихун говорит, что находиться в эйфории от короткого зрительного контакта с тем, кого, скорее всего, больше не встретишь — ненормально, но Сынчолю откровенно все равно. Он наслаждается этой своей ненормальностью сполна и все соки из нее выжимает. А после сублимирует в творчество и остается довольным, пусть и с ненадолго разбитым сердцем. Через пару вдохов-выдохов прекрасный незнакомец со светлыми кудрями теряется за спинами прохожих, но остается в памяти цветочным легким послевкусием. Сынчоль думает, что в этот раз его преподаватель живописи будет доволен — заместо вульгарных девушек с красной помадой он в этот раз поднесет ей нечто более возвышенное и совершенное… Этакого современного ангела в модных очках и рубашке в клетку. — Я по твоему лицу вижу, что ты как обычно, — щурится Джихун и кидает вместо приветствия, стоит Сынчолю подойти. — Мог бы привыкнуть, — отзывается тот с легкой улыбкой и присаживается рядом на горячий бордюр. На площади Тертр стабильно людно, шумно и захватывающе весело. Уже перевалило за полдень, день приближается к отметке «вечер», и рестораны готовятся к приему посетителей. Уличные художники вроде Джихуна и Сынчоля уже расставили мольберты, приготовили полотна, поймали парочку туристов в качестве натурщиков. Рутина площади Тертр ни капли не рутинная, за что Сынчоль любит ее всем своим существом. Чуть правее Валентин уже заканчивает портрет чарующей незнакомки, и сдается Сынчолю, что не он один сегодня подарил свою любовь впервые встреченному прекрасному. А Аннет напротив них делает карандашный набросок площади, туристов, художников и обещает, что «в этот раз напишет нечто столь же реалистичное, сколь и сказочное». Удачи ей. Она из тех, кто не бросает слов на ветер, а следует им до победного конца. Джихун обычно толкает Сынчоля в плечо и просит поучиться у нее. Чхве бы рад, да выдержки не хватает, а легкомысленное сердце требует немедля набросать портрет нынешней музы, пока сладкие черты из памяти не исчезли. Преподаватель априори будет доволен. Поставит точно высокий балл, похвалит и скажет «пусть твой стиль все еще требует усовершенствования, с самовыражением ты проблем точно не испытываешь». — И как сегодня выглядит твоя любовь? — с деланным равнодушием в какой-то момент все-таки спрашивает Джихун. Восхитительно. Нереально. Невозможно. — Он кореец, абсолютно точно. Красивее самых красивых айдолов. — Красивее Бэкхена или Тэхена? — Ты сильно ударишь меня, если я отвечу положительно? Джихун-и грозит карандашом, но не может сдержать улыбку. Милый, милый донсэн. — Хен, ты неисправим. — Ты же меня все равно любишь, — посмеивается Сынчоль и треплет Джинхуну волосы — совсем слегка, чтобы не отхватить. Но у Ли сегодня настроение тоже хорошее-хорошее, возможно, лучше, чем у Сынчоля, поэтому он лишь еще раз грозит — на этот раз кистью, а после поворачивается к своему холсту. Сгоняет с него бабочку — первую, кажется, в этом году! — и что-то шепчет себе под нос. Сынчоль его отвлекать больше не собирается. Может, чуть позже, когда пойдет покупать себе кофе и уточнит, не захватить ли стаканчик для Джихуна. Бариста в соседнем кафе всегда Сынчоля встречает улыбкой теплой-теплой, интересуется, как у него дела, как с творчеством, как... — Вот черт! Досадная неприятность по невнимательности. Канцелярский нож соскакивает с карандаша и задевает палец. Нечто настолько привычное, что пора бы уже носить пластыри с собой, но Сынчоль не был бы Сынчолем, поступай так… Джихун ни капли не удивлен: — Вали в аптеку. Хен, я посторожу твои вещи. — Да все нормально, — языком слизывает капельки крови и жмурится от вкуса. — Быстро затянется. Но Джихун не был бы Джихуном, если бы не вытянулся и не погнал бы Сынчоля в аптеку. Ведь «ты можешь занести грязь! Чхве Сынчоль, ты можешь следить за состоянием своего организма нормально?». А еще «почему ты не нашел того, кто будет заботиться о тебе, ребенке, зато каждый день музу находишь?». — Пока у меня есть ты, все хорошо, — кивает в ответ на все речи Сынчоль, но все-таки встает. Ну ведь себе дороже не дойти до аптеки, которая недалеко — за углом. Тем более, что погода сегодня весенняя-весенняя, солнце ласковое-теплое, а палец все-таки начинает побаливать. Небольшая прогулка, разминка — не повредит. Фармацевт, наверное, уже считает Сынчоля своим постоянным покупателем: встречает приветливой улыбкой, «добрый день!» и «вам как обычно?». Это даже забавно, поэтому зарождающееся плохое настроение мгновенно испаряется. Сынчоль ценит вот таких солнечных людей с юмором, ценит их доброту, отзывчивость. Ведь именно благодаря им несколько лет назад он, корейский студент по обмену, едва знающий английский и абсолютно незнакомый с французским, смог в чужой стране стать на ноги и освоиться. Ну, и благодаря Джихуну, естественно, который во Франции прожил на пару лет больше и как-то привык. Именно он познакомил Сынчоля с площадь Тертр, с местными художниками, а также показал любимые кофейни и книжные. — А можно вот эти, с сердечками? И эти, с котиками? У Сынчоля настроение правда очень хорошее. А потом колокольчик нал дверью еще раз звенит, и в этом, по идее, ничего удивительного нет, но Чхве все равно оборачивается — больше инстинктно, а после замирает. Как и время, и пульс Сынчоля. Ведь в аптеку входит он, и весь мир существовать перестает. Сынчоль акцентирует внимание вновь на манящих темных глазах, на белокурых кудрях, на этой сладкой улыбке. Заместо клетчатой рубашки на нем теперь белая, и в ней он ангелом выглядит гораздо больше. Какой же прекрасный. Настолько, что кровь приливает в щекам, а уголки губ сами ползут вверх, складываясь в глупую-глупую улыбку. Сынчоль спешно хватает сдачу и выскакивает из аптеки чуть не столкнувшись с прекрасным созданием. Солнце, конечно, яркое, но ореол вокруг незнакомца ослепительнее. Некоторые люди слишком потрясающие для этого мира — думает Сынчоль, натягивая берет пониже и думая, что вот сейчас подойдет он к Джихуну, а покрасневшие уши выдадут бедного Чхве, и придется ему сознаться, что росток любви, взошедший несколькими часами ранее, сейчас грозится расцвести прекрасной орхидеей или вроде того. О боже, Чхве Сынчоль, что за мысли… — Excuse me! — раздается за спиной. И лучше не оборачиваться. Потому что незнакомец прекрасен не только внешностью, но и голосом. Он дышит тяжело, убирает светлые волосы со лба, а щеки у него тоже красные-красные. Прекрасно. — Прошу прощения? — на этот раз произносит Сынчоль. На корейском. Потому что этот акцент столь же очарователен, сколь и красноречив. — Вы забыли, — выдыхает незнакомец и протягивает Сынчолю пакет из аптеки. С пластырями. Упс. Ведь Чхве со вскруженной мимолетной любовью головой вылетел и забыл про них напрочь. И спасибо этому ангелу, что догнал и отдал, а то от насмешек Джихуна не было бы спасения до самого конца дня. — Благодарю, — кивает Сынчоль, протягивает руку… И ее перехватывают. У незнакомца взгляд внимательный и даже строгий, но как же ему идет-идет. Он заявляет категорично, что на пальцы Сынчоля без боли смотреть невозможно (и тому немного стыдно за тонкие шрамики); что, конечно, корейский братишка ему поможет, а взамен просит лишь чашечку кофе. Чхве готов к кофе ему заказать и десерт, и что угодно, просто потому, что «о боже, это сон что ли, или я главный герой бульварного романа?». Незнакомец обретает имя — Юн Джонхан. И оказывается еще более очаровательным своими колкими шутками, звонким смехом, детским любопытством — «ты правда художник? С площади Тертр? Вау! А где твои краски и мольберт? Ой, правда? А ты покажешь мне свои работы?». А еще у него нежные мягкие прикосновения — Сынчоль это узнает, когда Юн вызывается помочь заклеить рану пластырем. Смешным, с улыбающимся котиком. После получаса общения с Джонханом, Сынчолю кажется, что знакомы они как минимум месяц. Юн рассказывает много о себе, столько же спрашивает у собеседника, а потом они идут на площадь и Юн просто очаровывает Джихуна. — Так вот муза хена, — подмигивает Сынчолю Ли, пожимая Юну руку. — Муза? Правда? Джонхан много суетится, носится от мольберта к мольберту, рассматривает каждую картину досконально-досконально. Пачкает пальцы в краске, роняет очки в пастель, вызывает смех у большинства местных. Сынчоль думает, что его «временное» и «мимолетное» с каждой секундой вместе грозится стать чем-то больше, потому что у Чхве сердце открыто для каждого, но для таких ангелов — особенно настежь. И с картиной тут уже не сравнить, и Босх с Микеланджело о такой модели могли бы лишь мечтать. — А не пошел бы за пластырями, не встретил бы, — фыркает Джихун, наблюдая за Джонханом. И остается лишь согласиться. И заметить, что день близится к завершению, площадь Тертр все сильнее заполняется, фонари зажигаются, а Джонхан в закатном солнце излишне красив. И преподаватель Сынчоля точно будет доволен, когда Чхве ему принесет законченную работу. Точно балл высокий-высокий поставит, и похвалит за верно выбранную модель, и за переданные чувства… А пока Сынчоль серьезно пересмотрит плюсы и минусы случайных влюбленностей. И пригласит Джонхана на свидание. Потому что две встречи — уже закономерность, потому что Юн слишком красив и потому что Джихун толкает в плечо и шепотом «Чхве Сынчоль, прекращай тупить». — Excuse me, — удачно копирует Сынчоль чужой акцент. — Но ты слишком невероятен для этого мира.