Нечего делать внутри

      Подниматься по лестнице было тяжело оттого, что с каждой ступенькой решимость таяла – таяла, не оставляя и следа, будто не было её вовсе, так что к последнему хикераклиевскому этажу только одно желание и оставалось – уйти поскорее, но ноги не слушались, а потому Твирин мялся на лестничной клетке.       Зачем пришёл он сюда? Нужен кому? Есть ли толк в этом?       Только по всему выходило-то, что нет, не нужен, толка нет, а пришёл – и сам не знает зачем.       А ведь, казалось бы, ещё недавно, ещё полдня назад, ещё три этажа назад знал (знал-знал, хотя и себе говорить о том не хотелось, боялся), а теперь…       Твирин, постояв у дверного звонка и не решаясь позвонить, сел таки на лестницу.       Насколько лучше, насколько легче стало бы, коль не пришлось бы этих мучительных решений принимать: идти сюда, звонить, объясняться потом (хотя, господин Твирин, уж вам-то следовало бы взять на себя смелость эти самые решения принимать, чай, не маленький, серьёзные дела совершал, а как дошло дело до сущей мелочи – объясниться, – так и пасуете?); насколько легче и лучше стало бы, открой сейчас вдруг Хикеракли двери – мало ли, вдруг надобно ему? Или даже не Хикеракли – кто другой из соседей. Всяко заметили бы, спросили, может, а там бы и решился вопрос как-то: либо сам вышел бы на голоса, либо ещё чего.       Только никто не выходил, Твирина ни о чём не спрашивал, а смелости звонить всё не хватало.       Стрелять в людей смелости хватало. И солдат обуздывать всякий раз – тоже (и где только бралась?). А поговорить – так сразу и нет её, смелости этой.       Потому, наверное, что стыдно. Потому как прав был Хикеракли, во всём прав и с самого начала, а что не слушал его Твирин – так сам дурак ведь. Думал, что обойдётся, что чудится Хикеракли то, чего и нет вовсе, что не понимает он ничего. Не понимает… Будто понимал что-то хоть кто-то другой!       Даже улыбнуться горько, как могло бы это быть в книжке, как мог бы это сделать человек из-за витражей, не получилось – только искривить рот в подобии улыбки, и, наверное, выглядело это очень глупо. Так что хорошо, наверное, что на лестнице только Твирин один и был.       Шёл он сюда какими-то закоулками, так что люди практически не попадались, но те, кого он встречал, смотрели с жалостью (не узнавали, наверное, думали: солдатик из Охраны, – коль узнали бы, смотрели с осуждением; а может, и узнавали – узнавали и думали: убогий, что с него взять?). И воспоминание это накатило, накрыло не вовремя так, что стало ещё больнее. И вся решимость, которая только-только набираться стала, снова исчезла, будто и не было её вовсе.       В самом деле – зачем ему Хикеракли на глаза показываться? Чтобы тот тоже посмотрел на него с жалостью да, выслушав, оправдывать стал, как всякий раз это и случалось? Да коль действительно будет так, это ведь ещё тошнее, ещё хуже. От кого другого – ещё ладно, но от Хикеракли бы такие взгляды принимать было больнее, чем от прочих. Хикеракли ведь раньше только и делал, что помогал, оберегал, оправдывал (в собственных Твиринских глазах оправдывал) – а сейчас-то что? Дальше? Дооберегал до того, что теперь четырежды, если не больше, спасённый им Твирин и на глаза благодетелю своему показаться боится. Вдруг надоело ему помогать, оберегать да оправдывать? И выйдет тогда, что пришёл Твирин почти что и зря, потому как извиниться-то извинится, а дальше…       А потом вздохнул наконец Твирин и, поднявшись, постоял немного у двери – но уже даже руку не тянул к звонку, а потом, развернувшись, спустился по лестнице. Медленно, едва ли не на каждой ступеньке останавливаясь, но не думая уже даже о том, чтобы всё же вернуться.

* * *

      Ты, Хикеракли, прости меня.       Дураком я был, дураком я и остался. Как и другие.       А прав ты был – во всем, всегда прав. И в сентябре, про Городской Совет и про другое многое. И потом уже, когда начали мы наши бесчинства. Только не слушал тебя никто – все в голове всё равно свои Городские Советы держали. А потом, когда избавились уже от них, видно, стыдно стало. Как же – признать глупость свою? На это мало кто способен.       Я вот не способен.       Потому как, будь способен, пришёл бы – и сказал всё, в глаза глядя. Только не нашлось во мне сил – видно, никудышный из меня Твирин, только Тимофей во мне и остался.       А потому не стоит мне вообще на глаза людям показываться: Твирина засмеют, обвинят ещё в чём; а Тима Ивин вроде как мёртв. Не стоит мне в Петерберге оставаться.       Куда пойду – не знаю, да и есть ли кому разница?       …

Т.

* * *

      Хикеракли на зачёркнутые строки, перед подписью шедшие, глядел долго. Все глаза выглядел, да только, наверное, всё равно прочёл неверно – сам напридумывал, а Тимка вовсе не то сказать хотел. Коли то – не ушёл бы, остался; потому как если то – понял бы, что и дурости все Хикеракли простил ему давно уже, и спасал не просто так, из гуманизма да фи-лан-тро-пи-и, и дальше бы спасал: от солдат Охраны Петерберга, от жителей, коль ополчиться решили бы вдруг, от Революционного Комитета самого, если бы понадобилось. Спасал бы, не задумываясь. Журил бы – как не журить, коль дурак и есть? – да только всё одно…       – Э-эх, – заключил Хикеракли, складывая перечитанное вдоль и поперёк письмо. Почесал затылок. Да и вышел из квартиры, закрывая её на ключ. Потому как зачёркнутые строки всё же следовало бы разобрать и автору втолковать, какой же он дурак – и не только в том, в чём сам признался.       А для этого автора, где бы он ни был, разыскать следовало.