Мысли о прошлом

Он проходит по комнатам снова, внимательно глядя на собственные ноги и тусклые круги лампового света, через которые перешагивает. Он старается не думать ни о чем, но не может. Финник способен очаровать кого угодно, даже теперь, когда он почти сошел с ума — или даже совсем сошел, — и охранник больницы, разумеется, не исключение, несмотря на то, что их учат быть решительными и несгибаемыми. Молодой человек рассказал Финнику, где стоит ночная стража, как от нее скрыться — и теперь тот может свободно ходить где угодно, ничего не опасаясь. Уже поздно. Он знает это, хотя окон здесь нет. Ночь он всегда чувствует кожей. Луна высоко в небе, светит изо всех сил, пытаясь быть такой же, как солнце; солнце — друг Финника, оно выжигает из него печаль, все плохие воспоминания как будто становятся водой, легко высыхающей под жаркими лучами. Луна — совсем другое дело, ее света хватает только на то, чтобы разбудить все мрачные мысли, разогреть их, они кипят, но не испаряются, и Финник варится в них заживо. Бодрствовать лучше днем, а спать — ночью, но, к сожалению для себя, Финник не может уснуть. Он останавливается, прислоняется к стене и пытается вспомнить, какого цвета глаза у Энни. Тусклый желтый свет не дает сосредоточиться на цвете, добавляет ко всему оттенки фальши, поэтому Финник заходит в первую попавшуюся комнату и позволяет двери захлопнуться за его спиной. Здесь тоже есть свет, но Финник не колеблясь тянется к лампочке, чуть поворачивает ее, и она гаснет. Он садится на пол, подтягивает колени к груди и, зажмурившись, давит кулаками на глаза до тех пор, пока под веками не начинают взрываться стайки золотых и белых звездочек. Финник открывает глаза, и тяжесть мыслей о потерянной любви давит на его грудь как тяжелый камень, дробящий ребра — а потом, наконец, Финник вспоминает глаза Энни. Они карие — не совсем так, но определения лучше он не подберет. Сколько бы раз Финник ни говорил ей не смотреть прямо на солнце, она все равно смотрела, и тогда казалось, что в ее глазах множество вкраплений зеленого, желтого и палевого. Финник представляет себе, как берет ее за подбородок, прикасается к щекам, поворачивая лицом к себе — и тогда Энни смотрит прямо на него, а он осторожно закрывает ее глаза подушечками пальцев, потому что если полюбит ее хоть немного сильнее, то эта любовь разорвет его на куски. Он знает: Энни придумала прекрасное место, где она в безопасности, окруженная любовью и другими прекрасными вещами, а еще там всегда светло, светло, светло. Это место у нее в голове, иногда она уходит туда. Финник надеется, что сейчас она там. Хотел бы он тоже там быть. Дверь открывается, и Финник сворачивается клубком, как можно плотнее, стараясь сделаться маленьким, но вошедший все равно спотыкается об его ноги и падает на пол. Тихое удивленное восклицание тонет в звуке удара об линолеум. Финник фыркает и думает, что он, наверное, окончательно сошел с ума. — Финник? — подает голос упавший. Наверное, его можно узнать по голосу, но сейчас Финник не может ни на чем сосредоточиться, все еще окутанный облаком собственных печальных мыслей. — Кто это? — спрашивает Финник. — Гейл, — тот приподнимается, но не встает с пола. — О, — Финник не знает, что ответить. Странно, что Гейл узнал его по одному смешку и, возможно, размеру ноги. Мысли об этом заставляют Финника снова усмехнуться — смех и слезы всегда были для него почти синонимами. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Гейл. — Очевидно, сижу в темной комнате, — Финник почти слышит, как Гейл закатывает глаза, коротко усмехаясь сквозь зубы. Финник собирается было попросить его уйти, чтобы остаться наедине с собственной печалью, но вместо этого произносит: — Ты не хочешь посидеть со мной? Он хочет развеяться, ни о чем не думать, а Гейл, возможно, подойдет для нескольких минут пустой болтовни. Или нет. Попробовать стоит. Несколько секунд Гейл молчит, и Финник понимает, что, вероятно, временно стал одним из тех людей, с которыми никто не хочет общаться, потому что они заставляют других чувствовать себя неловко. Он вдруг понимает, что это ужасно — быть таким человеком. Финник уже собирается сказать «да ладно, неважно», когда Гейл, наконец, отвечает: — Ага. Он садится рядом с Финником, точно так же прислоняется к стене. — Так… — Финник поворачивается к Гейлу и пытается разглядеть его в темноте. Света совсем немного, только тот, что проникает сквозь едва заметную стеклянную вставку в двери и пробивается внизу, у самого пола. Спустя несколько секунд Финнику все же удается различить профиль Гейла, но не выражение лица. — Так, — кивает Гейл. — Так что ты тут делаешь? Забыл, что по графику должен сейчас спать? — Финник надеялся, что это прозвучит саркастично и тонко, но получается больше похожим на грубую насмешку. Гейл стискивает челюсти и сглатывает. — Они не могут постоянно указывать мне, что делать, — отрезает Гейл, и Финник понимает, что наступил на больное место. Или, может быть, во время войны все места становятся больными. Наверное, лучше оставаться сумасшедшим парнем. — Эй, я вовсе не говорю, что кто-то может тебе указывать. Я всего лишь спрашиваю, почему ты не спишь. — Никак не могу уснуть, — Гейл сразу расслабляется, его голос становится спокойнее. Прежний Финник пошутил бы. Прежний Финник сказал бы что-то вроде «да, это заметно», но грустный, наполовину сумасшедший — или совсем сумасшедший — Финник может сказать только одно: — У меня та же проблема. — Энни? — спрашивает Гейл, глядя на Финника. Ее имя, произнесенное чужим голосом, звучит так солнечно, оно полно света. Финник думает о том, что не должен быть здесь, когда Энни где-то там. И о том, что никто не должен использовать других людей. И о том, что люди не должны умирать, становиться калеками или сходить с ума ради политики. Энни — солнце, небо, вода, замки, построенные на песке, и именно рядом с ней Финник должен провести всю оставшуюся жизнь. Думать об этом больно, и Финник понимает, что хочет ответить Гейлу тем же. — Китнисс? — спрашивает он, и Гейл тут же мрачнеет. Пару секунд Финник чувствует мстительную радость, но тут же сожалеет о ней. Он хочет, чтобы кто-то разделил с ним его грусть — грусти, страданий, печали повсюду полно, они везде, и трудно найти место, где их нет, но Финник все равно часто чувствует себя одиноким. Иногда он чувствует себя так, будто разносит страдание вокруг. — Извини. — Ничего, — отвечает Гейл. — Все в порядке. Это же правда. Гейл опускает взгляд и смотрит на собственные руки, переплетая пальцы. Финник думает, что, наверное, никто никогда не берет Гейла за руку, поэтому тому приходится брать себя за руку самому. От этих мыслей Финнику становится больно, потому что за всю жизнь он никогда не испытывал недостатка в людях, которые хотели прикоснуться к нему, обнять, поцеловать, пусть даже это все было сплошной фальшью. Оглядываясь на те годы, когда он был собственностью Сноу, которую тот отдавал любому, кто готов был заплатить, Финник ни о чем не жалеет. Он думает обо всех телах, к которым прижимался, обо всей невнятной, смутной любви, которую ему дарили в темноте ночи, о запахе спиртного на его подушке, о блеске чужого пота на его теле. Он думает обо всем этом и понимает: это было лучше, чем ничего. В те времена, вглядываясь в темноту, он видел лицо Энни, слышал ее голос и не чувствовал себя одиноким. Ему было не так уж и плохо. Но не было так хорошо, как могло бы, должно было. — Знаешь что, Финник? — выпаливает Гейл, торопливо, резко, как будто ему нужно срочно выплюнуть эти слова. — Иногда я думаю, что у нас с тобой много общего. Финник снова фыркает: нельзя представить себе людей, различающихся сильнее, чем он и Гейл. Тот всегда сосредоточенный и серьезный, если Финник — лето, то Гейл — зима. — Мы оба ждем. — Это война, — Финник поворачивается к Гейлу всем телом, упирается локтями в колени и опускает голову на руки. — Все чего-то ждут. — Я знаю. Сколько бы я об этом ни думал, всегда прихожу к выводу, что все это глупо. Дело не в том, что она жива, не в том, что ты знаешь об этом, а другие — нет. Когда мне кажется, что во всем нет никакого смысла, я вспоминаю, что Энни любит тебя, — Гейл разводит руками и вздыхает, окончательно сбитый с толку тем, что пытается сказать. — Китнисс любит тебя, Гейл. Просто… — Просто Пита она тоже любит, — перебивает Гейл. — Знаю. Финник делает глубокий вдох и вдруг решает, что должен сделать шаг вперед и разбить сердце Гейла, чтобы покончить с этим. Потому что прямо сейчас, в темноте ночи, Финник задыхается, тонет, и ему нужен спасательный круг. Или кто-то, кто утонет вместе с ним. Гейл все равно знает правду, Финник уверен. — Я хотел сказать, что Пита она любит больше. Гейл реагирует совсем не так, как Финник ожидал. Он утыкается лицом в руки, не говоря ни слова, его плечи трясутся. Финник не хочет, чтобы Гейл плакал, он уверен, что не сможет вынести сейчас вида чужих слез. Он осторожно дотрагивается до спины Гейла, тот поднимает голову, и Финник видит, что тот не плачет, а смеется. Видимо, не только Финник умеет смеяться в неподходящие моменты. Наконец, Гейл останавливается. — Ты правда думал, что я не знаю? — он трет глаза. — А ты тот еще засранец. Я был уверен, что ты предпочитаешь быть очаровательным джентльменом. — Засранцы тоже могут быть по-своему очаровательными. Гейл улыбается, закусив губу. Его лицо выглядит счастливым, веселым, и от этого Финнику становится немного больно, потому, что в Тринадцатом Дистрикте не слишком много веселых людей. — Если ты знаешь, тогда почему все еще ждешь? — Потому что больше мне делать нечего, — отвечает Гейл, и тогда Финник понимает: тот так же беспомощен, как он сам. Может быть, у них все-таки есть что-то общее. Финник ощупывает карманы, чувствуя, что ему нужно чем-нибудь занять руки. Он ищет веревку, которую обычно завязывает и развязывает до тех пор, пока пальцы не немеют, но не может ее найти. Он думает, что стоило надеть что-нибудь получше дурацкого больничного халата, чувствует, как его накрывает паника, и его дыхание сбивается. Гейл тянется к нему, но Финник резко отодвигается. — Подожди-ка секунду, — Гейл хмурится, глядя на Финника, а потом расстегивает свою форменную рубашку, внимательно смотрит на нее, нащупывает нижний край и резким движением разрывает ее надвое, оставляя себе верхнюю часть. Нижнюю он протягивает Финнику. — На, держи. — Спасибо, — кивает Финник, сразу же принимаясь за серию узлов. Он снова улыбается Гейлу, и на этот раз улыбка выглядит гораздо нормальнее. — Знаешь, я мог бы просто найти свою веревку. — Ну да, — Гейл смеется. Кажется, он слегка краснеет — трудно сказать точно, света слишком мало, и у него есть причины быть смущенным. — Я… э-э-э… не хотел видеть, как ты впадаешь в панику, поэтому запаниковал сам. И он улыбается в ответ, открыто, широко раздвигая губы, показывая зубы, блестящие, белые — удивительно белые для того, кто за всю жизнь не знал ничего, кроме бедности. Финник склоняется ближе к Гейлу, как будто искренняя улыбка может излучать физическое тепло, может прогреть его разум и сердце, испаряя все печали, как это делает солнце. Именно в этот момент Финник решает поцеловать Гейла, просто потому, что он — Финник Одэйр, и Финник Одэйр всегда так делает: разгоняет сердечную боль сексом, а за искренние улыбки награждает поцелуями. Хотя обычно начинается все именно с секса, и Финник хорошо в нем разбирается, его затрахивали всеми возможными способами, так что он знает о сексе все. Сейчас он хочет сделать все хорошо, правильно, именно так ему нужно, хочет, чтобы в этом всем не было злости, печали или боли. Ему нужно что-то, что сотрет мысли о потерях, пытках, крови, убийствах. И что-то подсказывает ему, что Гейл блуждал по коридорам в поисках того же самого. И Финник подается вперед, прижимается губами к его губам прежде, чем тот успевает понять, что происходит. Гейл открывает рот, чтобы возразить ему, но Финник проталкивает язык между его губ, проводит языком по его белым зубам, дотрагивается до острого языка. Нужно совсем немного усилий, чтобы Гейл, рассеянно пожав плечами, ответил на поцелуй. Финник ничуть не удивляется, когда Гейл, пытаясь все контролировать, придавливает его к полу и, сев сверху, вжимается в него бедрами. Целуется Гейл настойчиво, жестко, грубо, торопливо, и Финник знает, что это значит: у всех этих поцелуев вкус неуверенности и страха. Финнику это не нравится, он хочет, чтобы Гейл почувствовал себя лучше. Финник упирается руками в плечи Гейла, осторожно поворачивает его на бок, потом на спину и сам садится сверху. Гейл растерянно поднимает брови, Финник опускает взгляд и смотрит на его губы, припухшие и блестящие в тусклом свете, приоткрытые. Финник наклоняется ближе к Гейлу, оба они дышат горячо и тяжело. — Давай лучше я, — Финник трется о бедра Гейла и стонет, чувствуя, как сильно тот возбужден. Финник давно не был с мужчиной, и сейчас это именно то, что ему нужно, то, что отвлечет его от мыслей об Энни. Жесткое, плоское тело, никаких мягких округлостей. Губы Гейла изогнуты, как лук Купидона, Финник проводит по ним кончиком пальца, Гейл целует его, а потом раздвигает губы шире, и Финник на секунду зажмуривается, когда его большой палец проскальзывает внутрь, во влажный горячий рот. Высвободив палец, Финник запускает руки под рубашку Гейла, распахивает ее и гладит его по груди, оставляя влажный след около соска, а потом наклоняется ближе и проводит по нему языком. Гейл стонет и впивается обеими руками в бедра Финника, вжимаясь в него изо всех сил. Финнику всегда нравилось слушать чужие стоны, он легко пьянеет от чужого удовольствия. Он спускается ниже и ниже, до пояса Гейла. Снять его штаны совсем несложно, и Финник знает, чего он хочет. — Да, да, пожалуйста, да, — повторяет скороговоркой Гейл, когда Финник берет его член в рот, так глубоко, как только может. Финник знает, что умеет творить чудеса своим языком, ему это говорили не раз. Он проводит языком по нижней стороне члена Гейла, двигает головой вверх-вниз. Гейл, снова вскинув бедра, хватает Финника за волосы и трахает его в рот, резко, грубо, даже не пытаясь себя контролировать — все что угодно, только бы Финник не останавливался, пусть продолжает, пусть примет его в себя до самых яиц. Гейл хочет этого. Он говорит это вслух. Финник всегда считал Гейла молчуном, но, кажется, серьезно ошибался. Гейл вот-вот кончит, его член напрягается еще сильнее. Финник сжимает его у основания, сильно, не давая Гейлу кончить — тот ворчит и закрывает лицо руками. Даже в слабом свете Финник видит отпечатки собственных пальцев на бедрах Гейла, там, где держал его так крепко, как только мог, — красные пятна ярко проступают на бледной коже. Финник проводит по ним пальцами, и собственные руки кажутся ему темными в сравнении с бедрами Гейла, белыми, как зимний снег. Гейл вздрагивает. Финник поднимается выше, берет Гейла за руку и отводит ее от лица, чтобы взглянуть ему в глаза. Свет преломляется в его радужках, и Финник видит зеленые крапинки среди серого моря, думает об океане перед началом шторма — тонкие лучи света пробиваются сквозь облака, расцвечивая волны точками зеленовато-голубовато-серого. Финник скучает по дому. И он решает трахнуть Гейла. Прямо сейчас, не выжидая больше ни секунды. Он должен трахнуть его, чтобы потом скучать разве что по тому, как чужое тело плотно обхватывает его член. Финник уверен: Гейла никто еще ни разу не трахал. Он целует Гейла, и, наверное, у этого поцелуя тоже вкус отчаянья и страха, но Финник знает, что сейчас Гейлу все равно. Он снова спускается ниже, целует соски Гейла, проводит языком вокруг пупка, прикусывает кожу бедер, опускается дальше, склоняется между ног, а потом касается сжатого отверстия — и Гейл вздрагивает от неожиданности. Он дергается всем телом, резко сдвигает ноги и замирает. Финник останавливается, поднимает взгляд, все так же прижимаясь к бедру Гейла. — Просто позволь мне это сделать, — говорит он. Гейл смотрит Финнику в лицо, как будто собираясь сказать «нет», возможно, сама мысль об этом кажется ему отвратительной, но потом он успокаивается. Он хочет этого ничуть не меньше, хотя вряд ли сам понимает — но Финник готов объяснить. Гейл кивает. Финник опять неспешно разводит его ноги шире, трется о колени, постепенно поднимаясь выше, до тех пор, пока снова не оказывается у ануса. Финник облизывает его, и Гейл издает невнятный звук, сдавленный, тихий, как будто он сам не хочет признать, насколько это приятно. Финник смачивает слюной три пальца, облизывает их, а потом осторожно проталкивает первый внутрь. Гейл сжимается вокруг него, и Финник почти готов застонать, чувствуя, какой тот плотный и горячий. Остановившись на миг, он потирается членом о бедро Гейла — Гейл стонет, и Финник стонет вместе с ним. Он нашаривает правильную точку у Гейла внутри — и тот издает уже не стон, а сдавленный крик, полный желания, желания, желания. Финник водит пальцем у Гейла внутри, снова облизывая края отверстия, прежде чем завести туда второй. И Гейл насаживается на его пальцы, возможно, даже сам не замечая, как поднимает колени, прижимает их к груди, так, что Финнику гораздо легче дотянуться до его задницы. Гейл скулит, потом замирает, смотрит на Финника, и скулеж сменяется недовольным ворчанием: — Почему ты все еще одет? Когда Финник вытаскивает пальцы, Гейл снова ворчит. Приподнявшись, он стаскивает с Финника одежду, тянет его на себя, вцепившись в шею, впивается поцелуями в плечи и грудь, трется об него бедрами. Финник готов кончить прямо сейчас, когда его член трется о Гейла, влажный от слюны, пота, проступившего преэякулята. Но Гейл стонет: — Трахни меня. И Финник понимает, что должен это сделать. Он опускается на колени, Гейл обхватывает его талию ногами и снова просит трахнуть его. Финник согласен. Может быть, он использует Гейла. Может быть, Гейл его использует. Они трахаются грубо, быстро, шлепки голых тел друг о друга точно подгоняют их обоих. Гейл морщится от боли — в первый раз всегда больно, Финнику не в чем его винить; сдвинув бедра, он входит под другим углом и слышит, как Гейл шепчет что-то вроде «ох, да, вот здесь». Финник повторяет то же движение снова, снова, снова, до тех пор, пока перед его глазами не вспыхивают белые звезды. Финник замирает. У Гейла все еще стоит. Он приподнимается на локтях, смотрит вниз, туда, где их тела все еще соединены, а Финник обхватывает его член пальцами и закрывает глаза, прежде чем начать двигать рукой. Теперь он может сосредоточиться на Гейле. Обнимая его одной рукой, другой он продолжает дрочить, вжимаясь бедрами в его задницу, до тех пор, пока Гейл не кончает с протяжным стоном. Они оба запыхались, ребра Гейла резко поднимаются и опускаются, напоминая Финнику высокие волны, и он вдруг думает о тех временах, когда был ребенком, когда ему говорили, что океан всегда внутри него, и сам он часть океана. Финник вспоминает, как спрашивал: «Моя кровь такого же цвета, как волны?», «Можно услышать прибой, если прижаться ухом к моему пупку, как к морской раковине?» Он видел много собственной крови и теперь знает, что она такая же красная, как у всех остальных. Хотел бы он снова научиться фантазировать, придумывая невероятные, безумные вещи. Хотел бы он, чтобы его кожа была покрыта чешуей, а руки превратились в плавники, и тогда он уплыл бы прочь, как рыба. Но тогда у него не было бы Энни. И не было бы Гейла, здесь и сейчас. Финник отодвигается от Гейла, но остается лежать рядом. Тянущийся от пола холод — бальзам для его разгоряченной кожи. Он закрывает глаза. Гейл неожиданно снова придвигается ближе, осторожно целует Финника чуть ниже уха, а потом опускает голову ему на живот. Они лежат тихо, слыша собственное дыхание. Финник приподнимается, чтобы запустить пальцы в волосы Гейла. Так приятно. Так гораздо лучше. — Я слышу океан, когда прижимаюсь к твоему пупку, — смеется Гейл. Финник чувствует, как этот смех растекается у него внутри теплом, где-то между желудком и сердцем. — Океан — часть меня, — отвечает Финник. Они могут быть друзьями. Хотя бы сейчас. Может быть, никто никого не использует.