Джон

      Джон плавится. Почти так же, как плавится шоколад, стекая тягучей патокой по рукам и превращаясь в нечто – успей провести языком, чтобы окончательно не увязнуть.       Эгберт тоже это самое «нечто». Нечто восхитительное, почти идеальное. С этими любознательными наивными голубыми глазами, сияющими ярче любого бриллианта на солнце. Будто с другой планеты. Как чёртов маленький принц. Такой же невинный и трогательный даже в свои немного за двадцать. Ты не особо уверен, легально ли это. И, возможно, не совсем удивишься, если однажды утром не обнаружишь его не только рядом, но и вообще.       Потому что Джон н е р е а л ь н ы й.       Рядом с ним ты лыбишься. Не еле заметно ухмыляешься или усмехаешься, а именно лыбишься. Постоянно и тупо. Никакие Страйдеровские гены здесь помочь не в силах. Твои эмоции бесстыдно обнажены без малейшего намёка на фигов листик. Ты сам – сплошная эмоция. Ты – это рваный вздох и недостаток кислорода в легких, обожжённых бешеным набатом сердца – того и гляди, выбьется из сил и остановится. Ты раскладываешь Джона Эгберта, точно чёртов пасьянс, и – о Г-споди Б-же – добровольно готов стать самым отпетым шулером Атлантик-Сити в этих партиях пламенной агонии помешательства, которое, ты уверен на сто баксов, не пройдёт никогда.       Джон выгибается в спине так грациозно, как не сможет ни самый гуттаперчевый гимнаст, ни самая дикая кошка. Плавный, словно скульптуры Древней Греции. И кожа у него такая же светлая, почти фарфоровая. Вот что значит жить в Сиэтле, на краешке страны, почти у самой Канады. Без единого шанса на Хьюстонское пекло. Джон – очаровательные горы и бескрайние прерии, шуршащие хрустящей зеленью на ветру. Джон – твой личный умопомрачительный, западающий в память и душу Вашингтон. И это точно уже физическая потребность – касаться того, кого любишь. Любишь намного больше, чем бесплодно дышать, гоняя воздух вхолостую по кругу.       Джон совсем как-то по-девчачьи наклоняет голову в сторону, открывая тебе всего себя. Его шея – папиросная бумага. Чистая. Зато ключицы – настоящее цветочное поле. Ты сам методично рассаживал все эти алые, лиловые и пурпурные соцветия безоговорочной любви на тонком чернозёме цвета топлёного молока. И сейчас, прижимаясь к атласной впадинке у угловатого плеча, ты проращиваешь очередной бутон абсолютных чувств. И несмотря на каждый пошловатый засос, каждую карминовую метку, Эгберт всё равно кажется таким правильным, таким непорочным и чистым, что ты ощущаешь, как воздушным шариком вот-вот взлетишь в глубокую необъятную высь, если не ухватишься за что-нибудь. Потому что это чудо из самых разъебучих чудес – не осознавать себя без чудака в ботанских очках.       Джон шумный. Всегда. Даже сейчас, отрываемый от его жаждущего тела несильным потягиванием за волосы, ты всем своим существом слышишь это трепетное дыхание, больше похожее на стоны, и перехватываешь его в почти невесомом поцелуе. Едва дразняще задеваешь дрожащие и мягкие, немного покусанные губы. Он тянется ближе, но ты скользишь по скуле со всей нежностью, на какую только способен, проводишь носом по уху и прикусываешь мочку, заставляя вздох твоего имени вырваться наружу из Эгбертоской груди, скованной выступающими ребрами. И это заслуживает похвалы. Просто великолепно, что она совпадает с его желанием.       Джон – пластика: податливый, отзывчивый на каждое прикосновение и каждый эфирный нажим. Скульптором, ты вылепливаешь сговорчивое тело, милостивым Б-гом – определяешь предназначение. И он благодарно меняется в твоих руках: отринув юношескую строптивость, оставляет лишь неподдельную бархатную нежность.       Твоя крошечная вселенная искрит вспышками сверхновых, когда он делает вот так. Когда как бы вскользь проводит кончиками пальцев по спине, оставляя горящую праведным огнём дорожку вздыбленных нервов и мурашки по всему телу. Джон хватается за твоё плечо и, кладя другую ладонь на твою щеку, увлекает в до сих пор неумелый, почти обжигающий от желания горло поцелуй, от которого, в прочем, ты никогда не отвернёшься. Не в этой ебаной галактике, ни в любой другой.        Джон инициативный. Требует внимания в присущей только ему настойчиво шелковой манере: запускает пальцы в твои волосы и прижимает ближе к себе, заставляя идти на уступки и делать то, что хочет именно он. Его счастье, что ты безотказный, когда дело касается твоих интересов. Твоё счастье, что ваши интересы одни и те же, когда дело касается вас.       Эгберт не слишком сообразительный, однако схватывает всё на лету, стоит лишь немного подтолкнуть того в верном направлении. А ещё он донельзя смекалистый, проницательный и чуткий. Достаточно проницательный, чтобы, тяжко выталкивая языком воздух из горла, почти задыхаясь от слов, прошептать тебе прямо в ухо: «Пожалуйста, Дейв,» — и в просящем жесте крепче сжать плечо, теранувшись своим виском о твой, как ластящийся кот. Достаточно чуткий, чтобы первым сделать шаг прочь от тянущихся карамелью прелюдий. С предельной лаской — острая ключица, дуга хрупкого ребра, натянутый живот — ты, не отрывая взгляда от помутнённых, словно лагуна во время шторма, глаз, исследуешь тело Джона с тщательностью археолога в затерянной святыне, пока тот, едва дыша, выгибается в спине от каждого па твоих уверенных губ. Ты и есть тот самый шторм, поднимающий тихие воды скромного залива.       Джон запрокидывает назад голову, захлёбываясь в тягучем охе, стоит тебе провести языком по его члену и обхватить головку влажным ртом. Прикусывая пальцы, сжатые в трясущийся кулак, он приподнимается, опираясь на локоть, и смотрит на тебя из-под дрожащих ресниц, поскуливая, как беспомощный щенок. Ты кидаешь на Джона беглый взгляд, и у тебя самого приятно тянет где-то внизу, когда ты ведешь Эгберта, словно маленькое дитя за руку, на край вселенной. Медленно. Шаг за шагом. Боясь оступиться.       Ты не испытываешь ни брезгливости, ни отвращения, как это делали девчонки в старшей школе — их дёрганные минеты скорее расстраивали, чем оставляли хотя бы равнодушным. Огромные глаза за густо накрашенными ресницами и дешево-красная помада, как в дурацких видео с порнохаба, заставляли тебя обрывать все эти ошибочные мероприятия, полные пустоты и омерзения. Только раза с третьего до тебя дошло: чтобы почувствовать что-то, нужна пресловутая химия с её серотонином, дофамином и какими-то там ещё -инами. Иначе – совсем грустно. Даже закрываться в кабинке туалета нет надобности: как можно закончить то, чего нет?       Не то, чтобы ты сейчас вообще вспоминал бы об этом, но, тем не менее, не торопясь, ты плотно сжимаешь член губами и по кругу обводишь головку языком медленно и осторожно. Ты помогаешь себе рукой, двигаясь синхронно. То вбираешь, немного всасывая, в рот как можно глубже, то и вовсе выпускаешь. Откровенно кайфуешь, чуть усмехаешься и иногда кидаешь на него быстрый взгляд.       Джон стонет, дышит рвано, кусает себя за губы и костяшки, то и дело наклоняет голову в сторону и тут же возвращает обратно. Он дрожит, как осиновый лист, напрягаясь всем телом, но всё равно смотрит лишь на тебя, стараясь не закатить глаза под натиском, ты уверен, крышесносных ощущений. Вскользь ухмыляешься. Знаешь, Джон уже близок к оргазму, и ты больше всего на свете хочешь самостоятельно уронить его за тоненькую, как волос, грань реальности и запредельного удовольствия, переплетённых воедино.       Но Эгберт не выдерживает раньше и, глухо выдохнув, замирает с широко распахнутыми глазами, в которых, кажется, отразился весь мир. Он зависает всего на мгновение, но тебе кажется, что это длится вечно. Настолько вечно, что можно пережить пару Больших Хлопков и последующих за ними Больших Взрывов с образованием новых галлактик, систем и планет, с миллиардами лет эволюции, с перепетиями истории и вспышками войн, с рождением и смертью великих ученых, изобретателей и других знаковых деятелей эпохи. Настолько вечно, что само понятие «время» ненужно, настолько оно размылось. Однако вопреки всему ты жив — лишь тоже замираешь, останавливая, кажется тиканье часов, не давая этому миру свернуться в тугой скрипучий узел и тут же вдребезги разлететься вновь. Тёплая, немного солоновата сперма заполняет твой рот, и это, блин, не совсем то, чего ты хотел, хотя ты никогда не будешь против, если это Джон.       Его лицо оживает, и Эгберт таращится на тебя как-то испугано, словно ты в принципе можешь сделать ему что-то во вред. Ты поднимаешь голову и, не отводя взгляда, сглатываешь.       Ты вытираешь уголок губ тыльной стороной ладони и, подавшись вперёд, валишь его на кровать в жадном поцелуе. Он тебе нужен целиком и полностью, без каких-либо полумер, иначе ты рискуешь, кажется, умереть. Эгберт обвивает твою шею горячими руками, неуклюже толкается языком в твой рот, отвечая.       — Джон, — хрипло выдыхаешь ты тому прямо в губы. Рукой опускаешься по будто выточенному искусным мастером бедру, и Джон знает. Он немного приподнимается и ты, оторвавшись от него с нелепым причмокиванием, какое бывает только в дешевом порно, аккуратно вводишь палец, отчего тот, вздрогнув, выпускает вздох-пташку на волю из грудной клетки. Ты, конечно, фанат пустого трёпа, но не сейчас. В такие моменты тебе больше нравится говорить телом. Каждой его клеточкой, каждым гулким охом. Так лучше. И красноречивее.       Эгберт тугой во всех смыслах, которые только могут быть. Без сопротивлений, но оттого не менее осторожно — два, три. Он хватает ртом душный воздух, словно рыба, выброшенная на берег, и цепляется за твою свободную руку, ладонь которой целует, пытаясь совладать не только с самим собой, но и со вновь накатывающим возбуждением.       Будто в лихорадке, Джон шарит по твоей половине кровати. Нащупав подушку, он стаскивает её вниз и вталкивает под поясницу, пытаясь хоть как-то помочь. Хороший мальчик. Ты скользишь пальцами по горящим мышцам, другой рукой поглаживая щеку, схваченную румянцем, а большим пальцем, сойдя с сухих, как пустыня Гоби, губ, проводишь по влажным зубам, натыкаясь на язык. Клише из домашних видео, однако, признаться к огромнейшему стыду, конкретно это тебя раззадоривает ещё больше.       Джон выламывается в густом стоне и на мгновение зависает, точно подвешенный, в воздухе, стоит тебе коснуться нужной точки. Тут же оттаяв, он, как чёрная дыра, всасывает в себя каждый мокрый звук, каждое мало-мальское прикосновение. Он жмурится, приоткрыв рот и глухо выталкивая из лёгких потяжелевший в несколько раз воздух. Буквально сам начинает робко насаживаться на твои пальцы. Медленно и трепетно.       Эгберт невозможен. Начинает сносить крышу, и, о чёртова Мадонна, ты уже не можешь больше терпеть или ждать. Просто, блять, не выдержишь. Ты сдохнешь, если не возьмешь его прямо сейчас, сию же минуту. И ты убираешь руку, перемещая её выше, с бедра на талию, и позволяя тому распахнуть дрожащие ресницы на несколько мгновений.       Джон недовольно мычит сквозь омут липкого сознания, требуя большего, и ты сам хочешь этого. Каждый раз не похож на предыдущий — лучше, ярче, словно вспышка посреди пустого ебаного ничего. Ты звёзды видишь, когда одним длинным, пластичным и ровным движением оказываешься внутри Джона, заполняя его, вырывая протяжный стон из его груди.       Джон — это всё, о чём ты можешь сейчас думать. И ты замираешь, боясь причинить боль, выжидаешь, как хищник, пока он успокоится и привыкнет, пока перестанет впиваться зубами в свой истерзанный кулак и сжимать твою руку, оставляя на ней алые полумесяцы отметин от ногтей.       Когда, расслабившись, Эгберт слегка трогается под тобой, пытается поменять угол и наклон, ты начинаешь двигаться. Сначала не спеша, медленно, вязко, но когда Джон затихает на миг и еле ухватывает глоток воздуха, то приятно осознаёшь, что следуешь в верном направлении. Ты просто долбаный первопроходец.       Джон сипло стонет, всё более и более шумно, и ты понемногу ускоряешься, наращивая темп, с каждым толчком, подбрасываешь его, как на американских горках, на самую вершину, остриё колких ощущений. Он скрещивает дрожащие ноги на твоей пояснице и, прижавшись к тебе всем трепещущим телом, целует, куда придётся, куда вообще может достать. Ты дышишь всё чаще, теряясь в каждом вдохе и выдохе. Твоё неуёмное сердце заходится в бешеном танго. Не то, чтобы ты умел.       Даже темечком чувствуя приближение оргазма, ты опускаешь руку между вашими телами и обхватываешь член Джона, стараясь двигать ладонью в такт. Его голос скатывается в запредельно низкий стон, Эгберт отрывается от тебя, запрокидывая голову, и выставляет напоказ бледную, как пергамент, шею, под которой пестрят букеты ало-фиолетовых отметин. Доступный и искренний. Вздыхает твоим именем, толкая хриплые звуки прямо в ухо, зарываясь трясущимися пальцами в светлые волосы и прижимая крепче и ближе тебя, не то шелестом матерящегося, не то зовущего его, к себе.       И Джон кончает прямо в твою руку, скуля и со всей силы сжимая между зубами выступающий бугорок костяшки. Он сжимает тебя, подводя к той самой незримой грани, после которой не существует ровным счетом ничего, лишь кромешный безвременный вакуум. Нулевая гравитация. Ты, очертя голову, кидаешься за эту межу, доходя до долгожданного завершения. Ты больше ничего не помнишь. Тебя не существует, а разум и вовсе окончательно не принадлежит тебе — он в полной прострации лавирует где-то в невесомости. И ты ухаешь вниз.       Тихо-тихо, нежно-нежно Джон возвращает тебя в реальность. Он касается мягкими, как пух, губами твоего виска, щеки, переползает на шею, тыкается куда-то за ухо. Его ладони скользят по твоей спине, и ты находишь себя в этих прикосновениях: возвращаешься в своё тело, отделившееся от эфемерных двадцати грамм чистого существа. Он вдыхает в тебя жизнь, и ты заново ощущаешь своё колотящееся сердце. Оно далеко не нелепый атавизм, оставшийся в тебе иронии ради, как казалось ещё несколько лет назад, — это колибри, отчаянно машущая крылышками. Почти двести раз в секунду.       Джон собирает тебя, словно паззл, и, чёрт возьми, ты обожаешь его больше чего угодно на этом и любом другом свете.        Просто потрясно, что это взаимно.