После прочтения сжечь

      Издавна танцуем на пепле своих грёз и тысячи раз произнесённого «все будет в порядке», наперёд зная – никогда не будет. Романтики до костей, отказывающиеся принять жизнь такой, какой она представляется сотням людей вокруг; потерянные, безнадёжные романтики до последнего нейрона наших тел. Смеёмся назло, прячась в иллюзиях, ведь лучше уже не станет. Влюблены в молчание во весь голос. Придумываем тысячи лживых историй о том, кто мы на самом деле, ведь никто не знает правды. У каждого на счету с два десятка оборотов, совершенных вокруг Солнца. И ровно столько же попыток не сойти с ума. Безуспешных. Звёзды умирали, чтобы мы могли жить, наивно полагая, что не станем проклинать каждую секунду, даже не пытаясь найти спасение для давно уже изношенных душ.       — Не ври мне! Признай, что хотел этого!       — Всегда.       Терзающее чувство угасающей надежды, эхом отдающее в голову. Он хотел умереть. Это хладнокровное «всегда» будет преследовать долгие годы, когда в отчаянии буду сжимать простынь под собой до онемения костяшек пальцев, так, как когда-то приходилось сжимать его пропитанную потом кофту и зарываться носом в его пшеничные волосы, не находя больше сил бороться, крича о собственном бессилии. Он всегда понимал. Истошные крики, сопровождаемые нескончаемым потоком солёных слёз, раз за разом меняли своего хозяина, переходя по очередности от меня к нему и обратно. Это не было слабостью, скорее необходимость выплюнуть осевшие внутри остатки всего человеческого, которые только мешали двигаться дальше. Отправляя к черту понимание того, что один из нас теряет рассудок, превращаясь во всего лишь мешок, набитый кровью, движимый животными инстинктами, мы шли на поводу своей привязанности, зная, что пожалеем.       — Я поражён тому, насколько ты, блядь, слабоумная, раз припёрлась сюда! Я всегда ненавидел тебя и твоё вечное нытьё! Я был рядом только из-за жалости, потому что ты нахрен никому не сдалась!       Он не это имел в виду. Брызжа слюной, выплёвывая каждое слово, в попытках растоптать все светлое, что осталось, он забыл, что давно уже выучен наизусть до последней капли. Осипший крик, иссиня-чёрные вены, проступающие на истощённом теле, пот, стекающий по идеальным и таким родным чертам, звериный оскал и ходящие из стороны в сторону желваки – всего лишь пыль. Я смотрела в его глаза. Там всё. Тысячекратное «прости за то, что обещал быть рядом» и «я всё ещё люблю тебя», которое никогда впредь не слетит с его губ.       — Со мной всё кончено.       Отработанный механизм того, как просто быть рядом, когда человек, с которым одна душа на двоих, сдаётся. Рука на его пульс и констатация факта прямо в его карие, что всё ещё жив, что всё ещё будет в порядке, том самом мнимом порядке, которого никогда не было, и о котором так любит трепаться каждый выживший. Просто быть с ним в эту самую секунду и тихо всхлипывать в унисон, прижимая к себе, впиваясь до боли ногтями во впитавшую копоть кожу, пока внутри разбиваются самолёты. Быть столь близкими друг другу, сколько одновременно далёкими, ведь финальный фитиль человечности уже зажжён и с завидной скоростью неумолимо приближает всё к заключительным аккордам его истории. Болезнь, наступающая на пятки, прежде не подбиралась так близко. Бесконечный поток едва различимых «прости» перед щелчком безумия и ярости, жадно вцепившимся в единственный свет, который принадлежал только мне. Хищная, холодная, безжалостная пуля находит свою цель, заставив этот свет погаснуть. Отныне он лишь тело, лежащее на раскалённом песке. Отныне больше ничего не имеет значения. Отныне дом, который был умещён в одном человеке – сожжён дотла.       Здесь всё слишком идеально. Идеальные багряные закаты, сменяющиеся чернильно-чёрным небом, полным россыпью мерцающих шаров, раскалённых газом. Идеальные рассветы, с которыми приходит новый день и стрекотание насекомых, запрятанных глубоко в траве, которую молниями рассекают вскрывающиеся разноцветные бутоны цветов, конечно же, идеальных. Стены дождя, смывающие усталость дня, а не запёкшуюся кровь погибших. Гребни волны, глухо разбивающиеся в пену о песчаный берег. Всё настолько идеально, что хочется блевать.       Завсегдатая привычка скалить зубы и желание съездить по роже лишь за то, что кто-то занимает место возле костра по левую сторону. Место, на котором он всегда лениво вытягивал покалеченную ногу. Сожаление в глазах смотрящих, проваливающиеся с треском попытки всех вокруг просто заговорить, отравленные жалостью до самых краёв безликие взгляды. Кажется, что если свести к минимуму пустую болтовню о том, как всем жаль, если заставить всех вокруг заткнуться, то непременно получится оставить с собой единственное живое напоминание – голос, его тембр, звучащий в голове, рисующий раз за разом заученные фразы.       Он говорил с неким смущением:       — Слушай, каким бы пугающим это место не казалось, обещаю, здесь ты в безопасности. Меня зовут Ньют.       Он говорил с леденящим кровь спокойствием:       — У меня нет иммунитета. Вспышка сжирает мой мозг.       Ухмыляться, подмечая то, насколько неаккуратным и неоднородным может быть почерк человека, который пишет, возможно, своё первое в жизни письмо. Адресант – я, адресат – жирный прочерк.       «Знаю, что никогда уже не прочтёшь и завидую тебе, правда. Ты вытянул счастливый билет, оставив меня ни с чем. Не виню. Просто, так сложились звёзды. Кстати, тебе бы здесь понравилось. Хоть я и ничего в этом не смыслю, но, по-моему, тут прекрасные условия для плантации. Помимо этого, здесь произрастают очень странные фрукты на деревьях, которых не было в Лабиринте, мы опробовали их на предмет яда на Галли, выждав пару дней, шанк жив-здоров, так что для еды плоды вполне пригодны. Они абсолютно мерзкие на вкус, такие приторные, что сводит зубы, у них странная консистенция и едкий запах, но тебе бы однозначно понравилось. Здесь очень красиво, чёрт его дери… И есть одна вещь, о которой я жалею больше всего: у меня есть иммунитет. Если бы только можно было обменяться с кем-то… Понимаешь? То есть, мы бы впихнули его какому-нибудь встречному, а потом вдвоём сошли с ума и откусили бы его башку, было бы весело, точно... Я имею в виду, что ни один сраный закат, ни один паршивый рассвет и ни один грёбаный вид океана не стоит ничего, если человек, с которым ты хочешь его разделить – мёртв. Прости, не могу свыкнуться с этой мыслью. Я скучаю по тебе, Ньют.»       Отчитать вслух до последнего слова шуму прибоя, когда никто не смотрит. После прочтения сжечь.