До последней минуты

Была одна вещь, к которой Джоэл никак не мог привыкнуть, несмотря на все прошедшие годы. То, что зараженные не сразу превращались в монстров. Они продолжали ходить, разговаривать, есть, смеяться, хотя по сути уже были мертвецами. Он помнил, как когда-то, еще до всего этого дерьма, СМИ раздували панику из-за эпидемий птичьего и свиного гриппа. С появлением мутировавшего кордицепса вирусы будто исчезли. Джоэлу казалось, что последние двадцать лет он даже людей с насморком не встречал. Когда над тобой постоянно висит угроза заражения смертельным грибком, на другие болезни времени не остается. Хотя у его друга Юджина когда-то была теория, что кордицепс действительно подавил все остальное. Что-то там о самом страшном хищнике в лесу. Или об иммунитете, который кордицепс одновременно усилил для вирусов и ослабил под себя. Джоэл никогда особо в это не вдумывался, он смеялся над Юджином. Но вокруг действительно никто даже не простывал. У Юджина вообще были теории на любую тему. О том, почему зараженные не сразу становятся «бегунами», тоже. Будто бы это даже хорошо. Ведь тогда они могут попрощаться с дорогими людьми, рассказать что-то важное, о чем стеснялись упомянуть всю жизнь. В общем, грибок сделал людям поблажку… Если бы этого времени между заражением и безумием «бегунов» не существовало, было бы совсем тоскливо. Кордицепс оказался бы биологической версией выстрела в голову. Заразился — и ты сам уже пуля, ищущая чужой мозг. А так — у тебя есть время раскаяться и попросить прощения. Джоэл звал Юджина гребаным оптимистом, а тот отвечал, что Джоэл не понимает сути лишь потому, что в его жизни нет никого по-настоящему дорогого. Эта теория никак не помогла Юджину, когда в две тысячи двадцать седьмом его укусила жена. Они легли спать, как обычно, вместе, но она проснулась чуть раньше — уже как «бегун». Никто не знал, где она успела заразиться. Скорее всего, вдохнула где-то споры. С заразившимися спорами всегда были проблемы: таких людей сложно было выявить до первой стадии, когда они начинали бросаться на других. Не вышло у Юджина с женой никакого прощания. Мэри просто напала на него, пока он спал. Когда на шум прибежал Джоэл, Юджин уже хрипел на полу, тщетно пытаясь зажать левой рукой разорванное горло. В правой он держал пистолет, из которого застрелил Мэри. Она лежала рядом с мужем. Инфекция уже перекосила ее лицо, но смерть разгладила его и почти вернула человеческий облик. Юджин протянул еще минут пять и тоже умер. Джоэл всегда вспоминал о нем, когда видел, как отряд зачистки расстреливает очередного зараженного. Никто не давал им возможности попрощаться. Никто не ждал их раскаяния. Они и сами знали, что прощения не будет. Откуда Юджин вообще вытащил эту сентиментальную чушь о времени, которое грибок дает на незаконченные дела? Джоэл и сам все эти двадцать лет считал, что, если заразится, пусть уж лучше его сразу пристрелят, пока он еще не потерял разум и не натворил бед. Но сейчас, когда в его жизни появилась Элли, он вдруг понял, что да, он хотел бы иметь хоть пять минут на прощание. Пять минут на правду, которую он никогда не откроет в обычное время. Пять минут на… На самом деле он не разрешал себе так думать. Ведь если он заразится и расскажет Элли о том, что случилось в Солт-Лейк-Сити, а потом умрет (не важно, как именно), Элли придется жить с этим знанием. Так что лучше, если погибнуть, то быстро, чтобы не успеть поддаться трусливому желанию выпросить прощения. А еще лучше жить рядом с ней и защищать ее. Иметь не только пять минут на все, а месяц, год, два, десять. Всю жизнь, до последней минуты.