Любовь для кошки

— А ну, стоп! — резкий окрик, заставил пугливо вцепиться в перила и втянуть голову в плечи. Тяжелые шаги приблизились и сильные пальцы сжали плечо, ехидный, полный сарказма голос продолжил: — И что же вас, вынудило покинуть Больничное Крыло, Мисс Крам?       Я тяжело вздохнула, опуская голову, и повернулась к мужчине, что черной тенью возвышался над мной. Он же придирчиво оглядел меня с ног до головы, насмешливо фыркнув. В полосатой пижаме, с растрёпанными темными кудрями и серых больничных тапочках, я выглядела до ужаса нелепо, особенно в холле школы. Обречённо покосившись в сторону распахнутых дверей, сквозь которые в холл падал яркий солнечный свет, и доносился задорный смех уже бывших первокурсников, вновь вздохнула и нерешительно подняла взгляд на профессора. — И что с вашим внешним видом, Мисс Крам? — мужчина вопросительно приподнял левую бровь и поджал губы. — Здравствуйте, профессор Снейп, — я улыбнулась мужчине, как смогла, более очаровательно и спрятала руки за спиной, покачиваясь на пятках. — А я решила прогуляться, говорят, больным свежий воздух полезен. — Как понимаю, мадам Помфри, вас не выпускала, вы снова сбежали, — нахмурился мужчин. — Вы ведете себя как капризный ребенок, мисс Крам! — Профессор, — почувствовав настрой мужчины, я поняла, что меня сейчас неизбежно снова отправят в Больничное Крыло, а у меня уже не было ни каких сил, находиться там. — Я уже не могу терпеть нытье Уизли! А от занудства Гермионы Грейнджер у меня скоро начнется зуд! Профессор Снейп, разрешите хоть немного прогуляться, пожалуйста! — Тогда приведите себя в порядок, мисс Крам, — усмехнулся мужчина, и в черных глазах мелькнули насмешливые искры. — И никакой магии! — Конечно, профессор! — улыбнувшись, поспешила к лестнице. — Спасибо! — И, мисс Крам, не забудьте, что после обеда, вам нужно выпить лекарство, — донеслось мне в спину.       Я же лишь на секунду замерла на верху лестницы, поспешно затрясла головой в знак согласия и понеслась дальше. Влетев в гостиную, оглядела пустое помещение и, поднявшись в спальню, огорченно вздохнула. Ребята, наверное, сейчас у озера. Быстро переодевшись в темные леггенсы, белые кеды, легкий топ и белую рубашку, которую когда-то увела у Геры, подкатила рукава рубашки. В открытое окно с счастливым карканьем влетел Мунин. — Мунин! — как же я соскучилась по своему пернатому другу.       Мунин тут же опустился на вытянутую руку, ловко перебрался на плечо и потерся о щеку, нежно клекоча. Мадам Помфри строго-настрого запретила появляться Мунину в Больничном Крыле, после того как он в первый же день попытался выклевать Джинни Уизли глаза. Вообще-то, Уизли была виновата сама, нечего было метать в меня убийственные взгляды и исходить на яд, не прекращая шипеть, что меня должны были упечь в Азкабан вместе с пойманными Пожирателями Смерти. После моего пребывания на Площади Гриммо, Уизли уже тогда меня недолюбливала, а теперь уровень её ненависти перешёл на новый уровень.       Погладив Мунина по темным перьям, достала из ящика стола нефритовые палочки. Посох, как и волшебную палочку, Мадам Помфри отобрала, со словами: «Чтобы соблазна не было!» Собрав волосы, внимательно оглядела себя в отражение зеркала. Шрам на лице стал почти незаметен и сейчас сливался с бледной кожей. Коснувшись его кончиками пальцев, усмехнулась. Только вот, я-то знала, что он есть. Столкнувшись с собственным отражением взглядом, недовольно поджала губы. Слишком похожа, до боли, словно насмешливое напоминание, кто я есть на самом деле.       Слишком болезненное напоминание, скрипнув зубами отвернулась от зеркала, чувствуя, как ярость внутри, болезненным, оглушающим, комом зарождается в груди. Она ядовитыми щупальцами окутывает грудь, обжигающе сжимает сердце, грозя прожечь его насквозь. Я слышу собственный скрип зубов. Такой четкий и громкий, в оглушающей тишине пустой комнаты. А глаза снова впиваются в отражение, ищут сходство, глаза, линия рта.       И воспоминания, словно насмехаясь над мной, подсовывают его лицо перед глазами. Как хмурился, чуть сдвигая брови и между ними появлялась складочка. Точно такая же, как и у меня. Дрожащими пальцами коснулась лба, стараясь разгладить её, стереть эту глупую нелепую схожесть, делающею меня еще более чужой для моей семьи. Отца. Брата. Словно кирпичик за кирпичиком, схожести, выстраивали стену, разделяющую нас. И внутри боль, до такой степени, что хочется завыть в голос, вырвать из памяти эти воспоминания.       Забыть всё. Всё, что связано с Сириусом Блэком. Как смеялся тогда в комнате, на Площади Гриммо. Потому что в его смехе я отчетливо слышу свой смех. И улыбка, что озаряла его лицо, моментально стирая следы тяжелой жизни, пережитых трагедий, превращая его в юношеское и озорное. Невыносимо теплое, удивительно красивое. И я утыкаюсь лбом в зеркало, потому что это невыносимо, узнавать в себе его черты, такие чужие и одновременно родные и это сводит с ума.       «Доченька».       Едва различимый шёпот режет по слуху, заставляя зажать ладонями уши и затрясти головой, в надежде прогнать наваждение. Но перед глазами уже стоит его посеревшее лицо, моментально потерявшее краски и взгляд синих глаз, которые я никогда не забуду. Не смогу даже, если захочу, потому что это было последнее, что он оставил мне. Взгляд полный сожалений, надежд и любви.       Саданув со всей силы по зеркалу, удивленно вслушалась в жалобный хруст стекла под своими костяшками. Не было боли, словно я утратила эту способность чувствовать физическую боль, а может быть просто её было недостаточно, чтоб заглушить ту что терзала меня изнутри подобно лютому волку. И я ударила снова, со всей силы, от чего осколки посыпались мне под ноги. Я проследила за их падением, отстраненно и растерянно. Осколки, кривые, изломанные, испачканные в крови. Вот на что я была похожа, на разбитое стекло. Жалкое, хрупкое, искорёженное, лишь одной рукой. Потому что так захотелось.       Отец. Даже в мыслях, в собственной голове, я не могла заставить себя называть его как-то иначе. Отец. Как много для меня всего в этом слове. Он был всем для меня. Той опорой, тем светом, в котором нуждается каждый ребенок. Он укладывал меня в кровать, когда я была маленькой. Подтягивал одеяло до самого подбородка, укутывал словно в кокон, проводил ладонью по волосам. Поил горькими отварами, когда болела, в которые добавлял мед, чтобы они были чуть слаще, и дул в кружку остужая горячее питье.       И я чувствую, как ноги просто перестают меня держать, я сползаю по дверце шкафа вниз, опускаюсь на колени. Собственный всхлип становиться неожиданностью. Только сейчас, отчетливо понимаю, что ничего не вижу перед собой, потому что взор застилает пелена слез. И у меня уже нет сил сдерживать рыдания, что горьким комом стоят в горле. Нет сил бороться с собой. Слишком много для меня, слишком больно, слишком.       « — Это была взаимовыгодная сделка, ваш отец позволяет вам отправиться в Англию, тем самым получая возможность влиять на ход событий, используя вас, как предлог, так же внедрив в Англию под видом вашей охраны, неплохих шпионов. Я же получил способ контролировать Сириуса. А Сириус получил шанс встретиться с дочерью. — А как же я? — голос звучал жалко и потерянно».       Голос Дамболдора болезненным набатом бьет по ушам, я не хотела этого знать. Лишь сделка, в которой я оказалась разменной пешкой и от этого еще хуже, потому что этот ход сделал мой отец. А как же я? Хоть кого-нибудь интересовало, что бы я выбрала? Что хотела бы я? Но разве пешка, имеет право голоса? Нет. Ею двигают по полю, как того пожелает «Хозяин». Подобно волшебным шахматам, где за ошибку, маленькая фигурка рассыпается на осколки.       Выход только один. Уйти с доски.       Сбежать. Уйти, от самой себя. От дикой боли, что неистовой бурей терзает сердце. Закрыв глаза, забыть. Стереть из памяти все то, что разрушает меня. Самой себе я напоминаю, рыбацкую лодку, что по собственной глупости почему-то оказалась в самой гуще шторма. И этот шторм безжалостный, неистовый по своей природе, играет со мной словно с щепкой. Только вот сил сопротивляться огромным волнам, что пытаются утащить меня на самое дно, у меня нет.       «Когда ты в друг угодила в шторм, обратной дороги нет. У тебя только два выбора: утонуть или сражаться. Сражаться до тех пор, пока море не утихомириться. Что ты выберешь, ученица?»       Голос наставника заставил удивленно вздрогнуть и вскинуть голову. Тогда я с такой уверенностью заявила, что буду сражаться, что не сдамся. Какой же я была наивной. Стерев слезы с щек, улыбнулась. Я не должна позволить себе сломаться, только не сейчас. Пусть бушует шторм, пусть гневается море, я же в насмешку раскрою все паруса!       Усмехнувшись, заглянула в разбитое зеркало и заметила тот самый огонек безумия, что пугал меня в глазах Сириуса Блэка. Похоже, это наследственное. Быстро приведя себя в порядок и запинав осколки зеркала под кровать, чтобы Орла ничего не заметила, почти бегом выскочила из замка. Впервые после случившегося в Министерстве, я ощущала себя по настоящему живой. Хотелось действовать, только бы не сидеть на месте.       Первой я заметила Орлу. Она стояла у берега Черного Озера. Она задумчиво запустила руки в волосы и кончиком кроссовок касалась поверхности воды. Подбежав к подруге, со смехом повисла на ней, обнимая ее за шею. Девушка удивленно вскрикнула и, не удержав равновесия, стала заваливаться вперед, размахивая руками, как ветряная мельница. Обжигающе холодная вода моментально приняла нас в свои объятия. Визг Орлы, оглушил. — Крам! — завизжали девушки, что нежились под лучами солнца у самого берега. — Викки! — заголосили Эрик и Кетти и, не дав мне выбраться из воды, снесли меня с ног снова опрокидывая в воду.       Отплевавшись от воды, обняла ребят и показала недовольным девушкам у берега язык. Кажется, они с Пуффендуя. Разглядеть не успела, Орла с шипением кинулась на нас. Но не тут-то было. Заметив нашу возню, бывшие первокурсники во главе с Томасом и Чемберсом ломанулись в Озеро, крича и улюлюкая. Отбивалась я, как могла, но меня все же выловил Чемберс и снова окунул в воду.       Смех привлек всех отдыхающих с берега. Вынырнув чуть в стороне от основной водной битвы, заметила в тени дерева Слизаринцев. Они недовольно кривились, обменивались какими-то комментариями, от чего девушки ехидно фыркали. Среди них я заметила и Малфоя. Он смотрел на меня, тяжелым и внимательным взглядом. Заметив, что я смотрю на него, он вопросительно приподнял брови. Я же улыбнулась и склонила голову к плечу. Краешек его губ едва заметно дрогнул, лишь на секунду и тут же лицо стало привычно холодным и равнодушным. Мне же и этого было достаточно, чтобы понять его. — Малышка!       Сердце ухнуло в груди, сделало сумасшедший кульбит и заколотилось с такой силой, что грозило просто сломать мне ребра. Затаив дыхание, я медленно оглянулась и не могла поверить собственным глазам. В обычной белой рубашке, светлых джинсах и мокасинах, он стоял на берегу. Такой, каким я привыкла его видеть. Родной во всем, от теплой улыбки на губах, до насмешливого взгляда серых глаз. Мой брат. Виктор Крам. Я не могла заставить себя даже отвести взгляд, не говоря о том, чтобы просто с двинуться с места. — Эй, мелочь! — из-за спины брата выглянул Гера и усмехнулся. — Так рада, что язык проглотила? — Пора домой, сестренка!