Встречи

Мысль, что господин Су оказался во власти Ся Цзяна, улеглась в голове не сразу. Вернувшись из дворца, Цзинъянь почти уже ринулся к двери в тайный проход. Он хотел обсудить с советником свои опасения, но потом осознал: они как раз и родились из-за того, что господина Су забрали в управление Сюаньцзин. Цзинъянь привык разговаривать с ним о своих тревогах, мыслях и планах, а тут он неожиданно остался наедине с навалившимся грузом настоящего и прошлого, и это выбивало почву из-под ног. Доверие к господину Су пошатнулось, Цзинъянь еще слишком ярко помнил и свою вспышку гнева, и разящие прямо в цель слова господина Су — оказывается, тот понимал его намного, намного лучше, чем Цзинъянь думал, — но, несмотря ни на что, чувствовал гнетущую тревогу. Тайнам и помыслам, которые скрывал господин Су, не было счета. Пусть он мог обмануть собеседника или увести разговор прочь от опасных тем, пыток он не выдержал бы... Цзинъянь старательно отбрасывал от себя эту мысль, но она все возвращалась и возвращалась: что будет хуже — если господин Су не выдержит и умрет или не выдержит и выдаст их планы? И только ночью, когда Цзинъянь ворочался, не в силах уснуть, все прокручивая голове события прошедшего дня и пытаясь понять, мог ли хоть как-то предотвратить допрос, он понял, что беспокоится далеко не о разглашении планов и тайн. О них тоже, но не только о них. Господин Су ворвался в его жизнь вихрем, Цзинъянь и глазом моргнуть не успел, как тот к нему приблизился и стал иметь слишком большое значение в его жизни. За месяцы, полные событий, от первого, ничем не примечательного разговора при встрече с Тиншэном они вдруг перешли к обсуждению политики и нравов двора. За выбором Мэй Чансу, за «Я желаю вас», фразой-провокацией, вызвавшей шок и невольное еканье в сердце, последовал полный силы оклик по имени. Господин Су так пророс в мысли и сердце Цзинъяня, что невозможность встретиться с ним и облегчить душу терзала и сводила с ума. Господин Су мог казаться неприметным на первый взгляд, но на самом деле в нем было сокрыто слишком многое. Цзинъянь осознавал, что относился к нему предвзято и не смог эту предвзятость преодолеть, даже несмотря на возникшую дружбу. Пытаясь уснуть, он думал, на что готов пойти ради спасения этого человека. Почему-то Цзинъяню казалось — на многое... Уж не специально ли он старался помнить о тех качествах господина Су, которые презирал? Он обманывался, считая, что не может полностью довериться ему, когда на самом деле вверил бы не только свое будущее (он это и так сделал — дважды), но и настоящее. Верность и привязанность к близким продолжали играть с ним злые шутки, и, терзая себя мыслями о неисполнимом, он понял, что господин Су уже давно стал одним из этих близких. Цзинъяня всегда тянуло к людям, которые были для него важны, но в этот раз... он чувствовал что-то другое. Подумать только, всего несколько дней назад он был готов отвернуться от господина Су — разорвал отношения, отказался от помощи... сейчас Цзинъянь понимал, что не продержался бы в одиночку, и вовсе не потому, что лишился стратега в лице господина Су. В душе надрывалось что-то, набухающая тревога не давала покоя, и весть, что пыль после произошедшего улеглась, а господин Су вернулся домой, вовсе не принесла облегчения... Он хотел прийти к нему в тот же вечер, но сдержался, понимая, что следует дать господину Су прийти в себя и отдохнуть. А затем матушка раскрыла Цзинъяню глаза на заговор, из-за которого он так скоро и так уверенно обвинил господина Су. Цзинъянь вспомнил, что господин Су и не пытался отговориться, не зная, в чем именно его обвиняют, и ратуя лишь за осторожность и следование планам... Он хотел извиниться, забрать свои слова назад, заверить... в чем? В том, что доверяет безоговорочно и впредь не станет судить, не дав хотя бы высказаться, в своей признательности, в своем страхе потерять его? Цзинъянь действительно боялся. Новости о болезни господина Су, о яде, который он принял, вспышка еще более острой, чем обычно, ненависти к Ся Цзяну, страх — все это, смешавшись, разожгло огонь, заставило Цзинъяня признать: господин Су стал ему не просто ценен или дорог. А признав, он не забывал об этом ни на минуту: ни приглашая господина Су на охоту, ни беседуя о нем с матушкой, ни покидая его в самую страшную минуту в надежде привести подмогу. Не забывал — и сгорал в бессильном желании. * * * Встречи с господином Су становились все дольше. Цзинъянь не сразу заметил, что с каждым разом все позднее уходит от него, а когда заметил, даже не смог сказать, из-за чего. Они говорили — о разном. О нынешних делах, о политике, о военном положении, о дворе и интригах. О будущем, о неизбежных изменениях, о распределении чинов, о тех, кто безусловно поддержит, и о тех, за чьей позицией стоит наблюдать. О прошлом молчали: Цзинъянь слишком мало знал о жизни господина Су до прибытия в столицу, а нагружать своими воспоминаниями не хотел. Да и не пристало с ним делиться чем-то слишком личным, а обо всем остальном господин Су, как оказалось, знал. Собственные посыльные ли постарались, или княжна Нихуан, у которой на плечах не было долга перед государством, поделилась... Цзинъяню даже не хотелось знать, откуда у господина Су появляются сведения. Они говорили, работали с документами, составляли планы, и больше ничего не происходило. Больше они ничего и не могли делать, только говорить. Зато Цзинъянь осознал, что за господином Су интересно наблюдать. Тот не был красив — или, во всяком случае, в таких понятиях не пристало думать о больном человеке, — и не привлекал взгляд, так что на него сложно было обратить внимание. Господин Су прятался за масками, скрывался в своих многочисленных халатах, в обществе вел себя крайне сдержанно и предпочитал не выказывать никаких чувств. Каждый момент, когда из-под маски проглядывал живой человек, Цзинъянь бережно хранил в памяти. Господин Су, повышающий голос, произносящий его имя, и в этих звуках — неожиданная сила, напор, который не вязался с его обликом. Если не наблюдать за господином Су, и не поймешь, откуда он взялся, но Цзинъянь знал, что в нем видна была привычка отдавать приказы, выработавшаяся задолго до рождения союза Цзянцзо. Это было легко не заметить, но он научился видеть и был глупо, по-детски горд этим, словно разгадал загадку, данную ему отцом-повелителем. Господин Су, разливающий чай: одна рука перехватывает рукав, другая замирает над углями, прежде чем взяться за чайник, он аккуратно обращается с посудой. Цзинъяню чай он предлагает редко, почти всегда угадывает его желание и предлагает вполне сносный сорт. Господин Су, дающий приказания своим подчиненным: коротко, уверенно, четко. Никто из власть имущих не задумывался, что слуги могут не подчиниться, но господин Су выглядел увереннее многих знатных вельмож, когда командовал. В резиденции Су его называли не иначе, чем «глава», и это придавало его власти еще больше силы, но иногда и сбивало Цзинъяня с толку. — Зачем вы называетесь господином Су, если все, кому до этого есть дело, знают правду? — однажды спросил он, выслушав подряд пять отчетов, в половине фраз из которых мелькало это самое обращение. Господин Су помедлил. — Всякому человеку проще иметь дело с простолюдином. Смею верить, что никто не забывает моего истинного положения, но здесь, в столице, я лишь сановник из приглашенных ученых. Ни к чему ненужные почести — к тому же, от них ничего бы не изменилось. Этот ответ Цзинъяня ни капли не удивил и не убедил: казалось, что для маскарада есть еще какая-то причина. — Однако вы без заминки откликаетесь на оба своих имени. Мне всего лишь стало интересно, господин Су... с кем вы себя отождествляете. Взгляд у господина Су сделался совершенно нечитаемым, а потом он и вовсе отвел глаза. — Это дело привычки. Я — это только я, — коротко ответил он будто бы на оба вопроса, при этом так и не дав ответа, который Цзинъянь искал. — И вы будете не против, если я вдруг начну называть вас «господин Мэй»? Господин Су склонил голову: — Как будет удобно вашему высочеству. Обращение Цзинъянь так и не переменил. Он никогда не забывал, какой силой на самом деле обладает его собеседник, как бы его ни величали, и вовсе не потому, что постоянно помнил о его положении в цзянху. Он просто ежедневно видел эту силу. Сломить господина Су Цзинъянь не хотел, зато хотел, чтобы тот поделился с ним этой силой, и ее историей, и многими другими историями о себе, — поделился и показал как можно нагляднее: силу, пыл, горячность и то, как он выглядит, когда перестает думать и отдается на волю чувств. * * * На лице господина Су отражалось неудовольствие, и Цзинъянь, осознав это, на мгновение пораженно замер: обычно ему требовалось больше времени, чтобы понять, что у того на душе. Может, господин Су предпочел не скрывать сильное чувство. Цзинъянь попытался подобрать слова, но в итоге ограничился осторожным окликом: — Господин Су? — и тот отвлекся от списка, который изучал. Цзинъянь замялся. — Какие-то новые неприятности? — спросил он. — Нет, все пока идет по плану, — ответил господин Су, но выражение его лица не переменилось. Цзинъянь не успел и задуматься, стоит ли задавать еще один вопрос, как последовало продолжение: — Я ничего не... мы ничего не упустили и движемся к цели. Однако меня не покидает ощущение, что что-то пошло не так, а его причину своего неудовлетворения не знаю. Гладкий ответ заставил Цзинъяня подумать, что господин Су уже давно чувствовал это неудовлетворение и даже давно осознал его, но высказываться не торопился. Своими опасениями он обычно делился, но, как понимал Цзинъянь, далеко не все, а лишь те, что лежали на поверхности и имели больше всего причин. Кто знал, о чем еще тревожился этот человек в своих мыслях, под практически непроницаемой маской? Цзинъянь научился видеть, как может идти мысль его непредсказуемого собеседника, и замечать детали, способные подсказать хоть что-то о его переживаниях, но не более: господин Су оставался закрытой книгой и, как правило, если и выдавал что-то, то только потому, что это было ему выгодно. Как сейчас. Как тогда, под снегом во дворе — Цзинъянь ни разу, кажется, не видел его более полным сил и не слышал, чтобы он так поднимал голос. Господин Су качнул головой, продолжая: — Но вашему высочеству нет нужды беспокоиться. — Я не беспокоюсь, — отозвался Цзинъянь и мысленно добавил: «Я привык, что вы прикрываете мне спину и расчищаете путь». С господином Су он научился бояться того, перед чем раньше страха не было. Пусть во дворце всегда была матушка, беззащитная перед грубой силой, он знал, что ничего совершенно противоречащего правилам она не совершит, а потому по своей вине не окажется в безвыходном положении. Другие же случаи... Он тревожился, но вовсе не так, как с господином Су. Когда того забрали в управление Сюаньцзин... Нет, Цзинъянь не хотел думать об этом. Не снова. — Я ожидаю, что вскоре его величество издаст указ о назначении вас наследником. До тех пор... — господин Су помедлил, — слишком опасно ускорять события. Он повторял это не раз, спокойно, отстраненно, почти всегда отводя взгляд; но Цзинъянь не сомневался: у господина Су накопилось много соображений по поводу дела армии Чиянь и его, принца Цзина, отношения к этому делу. Но делиться этими соображениями он не собирался. — Да. Я понимаю, — сказал Цзинъянь, тоже не впервые, но на этот раз постаравшись придать голосу уверенности. Он понимал — головой, сердце кричало о совсем другом, но в этом случае стоило прислушаться к голосу разума. Пока было не время. Только-только улегся скандал с Вэй Чжэном, и снова вызывать недовольство отца не следовало. Цзинъянь пытался представить себе: как это случится? Что он почувствует, услышав наконец заветный указ и увидев все печати и подписи? Но до тех пор предстояла огромная работа, и самым сложным в ней было — заставить отца прислушаться. Иногда его настигали мысли о том, что после пересмотра дела — если он, конечно, случится — кому-то из них двоих придется отступить: или ему, или отцу. Отец и так уже предоставил ему улаживать дела с министерствами, отдал бразды правления; но все еще не выпускал двор из своих рук — а страну, надо думать, не выпустит до самой смерти. Какой будет история его правления, когда о ней напишут в книгах? — ...ваше высочество. Он оторвал взгляд от стола, поднял глаза: господин Су смотрел на него пристально и... с любопытством? — и уже не выглядел таким недовольным, каким казался несколькими минутами раньше. — Простите. Я задумался, — ответил Цзинъянь кратко, но мысленно укорил себя: только ему снова напомнили, что следует еще на время отодвинуть дело о возвращении доброго имени семьи Линь и армии, а он принялся предаваться мечтам о будущем. Да в какой момент — во время визита к стратегу, когда положено было говорить о делах. — Простите, — повторил он. — Лезет всякое в голову. Господин Су отвел взгляд, у него на губах играла полуулыбка. Да, он, без сомнения, знал, о чем только что размышлял Цзинъянь. Впору было почувствовать неловкость и принести полноценное извинение, но Цзинъяня останавливала мысль, что господин Су и так все прекрасно понимает и, возможно, даже ожидал, что Цзинъянь погрузится в мысли. — Отбросим условности, — сказал Цзинъянь, — вы знаете, что моя цель — пересмотр дела. — Мы двигаемся в этом направлении, — сказал господин Су, слегка склоняя голову. — Это дело не переставало волновать вас. Естественно, что вы о нем размышляете, ваше высочество. — Мне интересно, что думаете о нем вы. Не успели эти слова прозвучать, как он тут же пожалел о них. С самого начала, как бы ему ни хотелось понять устремления и желания господина Су, он не выпытывал у того ни ответов, ни причин — не более, чем нужно было, чтобы понять: этот странный человек не просто так решился поддержать его и проложить ему дорогу к трону. Цзинъянь научился видеть, что он действительно трудится на благо государства и искренен в своих устремлениях, и действовал при этом в своих интересах. Но он не спрашивал. Мнение о действиях — да. Мнение о людях — тем более (он усмехнулся, вспомнив, что, по словам Фэй Лю, господин Су называл пятого брата змеюкой). Видел на лице тень тайны и нетерпения. Но — и Цзинъянь только что это осознал — он сразу принял, что господин Су верит в невиновность брата, в невиновность семьи Линь и всех погибших, невольно оказавшихся причастными к этому делу. Господин Су знал, что Тиншэн — сын принца Ци. Господин Су знал, что Цзинъянь испытывает стыд, вину и мучается от беспомощности, что он скучает по близким, которых уже не вернешь, он знал все. Знал и не сомневался в позиции Цзинъяня относительно событий тех лет. Господин Су верил, что обвинение было несправедливым. Но он был не из тех, кто верит, не проверяя, и при этом бездействует. Он откуда-то узнал, значит, где-то оставались доказательства... Или он был живым свидетелем страшного заговора против армии Чиянь... Или имел непосредственное отношение к армии Чиянь. Цзинъянь чуть откинулся назад и снова уставился в стол — да куда бы угодно смотреть, лишь бы не прямо на господина Су. Он и раньше считал, что господин Су не был сторонним человеком, но прежде эта мысль была всего лишь предположением, наблюдением, а сейчас он по-настоящему прочувствовал ее. Вэй Чжэн был готов остаться у незнакомца и не то что не возражал — был рад жить и прислуживать в резиденции Су. Была ли это благодарность за спасение или нечто большее? Цзинъянь знал его, скорее, через Линь Шу, напрямую и наедине они практически не общались; но он был уверен, что решительный характер Вэй Чжэна и его способность стоять во главе были слабо совместимы с готовностью исполнять приказы немощного стратега. Возможно, Цзинъяню всего лишь показалось... или, может, то просто было соблюдением этикета. Возможно, он просто хватался за малейшие зацепки, не в силах разгадать своего советника, и придумывал на пустом месте. Цзинъянь и не помнил, где господин Су был во время того разговора с Вэй Чжэном, как держал себя, внимательно ли слушал. Кажется, он сидел в стороне. Цзинъянь напряг память, но не смог вспомнить, как выглядело лицо господина Су, когда они слушали страшный рассказ генерала. — Что вы думаете о деле армии Чиянь, господин Су? — повторил Цзинъянь, с трудом вынырнув из мыслей. Тот все это время молчал: от его внимания наверняка не укрылось, что Цзинъянь — снова! — задумался. — Я понимал желание вашего высочества добиться правды до того, как вы услышали все от Се Юя, и понимаю ваше желание раскрыть и доказать ее сейчас, — ответил господин Су так, словно и не было этой тревожной паузы. Цзинъянь вздохнул, взглянул ему в лицо, снова отвел глаза. Руки господина Су лежали поверх листа со списком, который он до начала разговора внимательно изучал. Лежали спокойно, без движения (хотя Цзинъянь почти ожидал, что господин Су начнет теребить край рукава), но несколько... неестественно, как будто напоказ. Одной рукой он накрыл часть листа, прижимая его к столу, но другой — держал за противоположный край, чуть приподняв. Руки замерли в таком странном жесте, словно только что двигались, но остановилось время и они — вместе с ним. — Когда правда была мне неизвестна, — повторил Цзинъянь. Неужели?.. — Была ли она тогда известна вам? — и медленно поднял взгляд, впитывая в себя каждую черточку лица господина Су. Ничего не изменилось в его выражении, не дрогнули губы, не взлетели брови, в глазах не мелькнуло ни тени смущения. Впрочем, господин Су никак не выдал бы себя, как бы близко Цзинъянь ни подобрался к опасной тайне. — Ваше высочество, вы уже давно догадались, что я приехал в столицу не ради ваших братьев, — произнес господин Су. — У меня был выбор, и если бы я не хотел, обо мне в столице и не узнали бы. Разумеется, на меня должны были обратить внимание, когда мое имя появилось в списках Ланъя. Цзинъянь коротко кивнул. Господин Су мастерски владел словом и при необходимости наверняка мог бы речами отвести от себя даже смертельную угрозу (а может, уже делал это, и не раз). Если он начинал ответ издалека, неторопливо, отдавая должное своему собеседнику, то не просто высказывал то, что у него на уме. Он вел игры, подступал осторожно и, как бы умело ни предугадывал вопросы собеседника и как бы быстро ни находил на них ответы, все равно давал себе больше времени на размышление. — Да, я догадался, — сказал Цзинъянь, к своему удивлению, так же спокойно, воспользовавшись паузой. Это было невежливо, но он не мог... не желал тянуть время и не собирался давать господину Су такую возможность. — Вы ведете к тому, что выясняли, как я открыто задавал вопросы и высказывался об этом деле? И, памятуя об этом, навели справки? Господин Су выпустил из рук лист и спрятал кисти в рукавах. Цзинъяню не хотелось думать, что так он закрывается от него, но ничего иного при виде этого движения в голову ему не приходило. — У вас были доказательства? — отбросив осторожность, спросил он. Сердцем он всегда знал: брат не стал бы, главнокомандующий Линь не приказал бы, Сяо Шу не последовал бы за настолько чудовищными приказами. Все, что ему требовалось, — доказательства. Сейчас они у него были — признания Се Юя было достаточно, — и еще действительно не настала пора оглашать их перед отцом и перед двором. Однако если он мог узнать раньше... — Я знал, что смерть того школьного учителя не так уж проста. Помните, ваше высочество? Подделка письма. Но это была лишь зацепка. К тому же мои подчиненные не глухи к сплетням и могут рассказать о настроениях в народе. И не забывайте — я из цзянху, где полно разных бродяг. От сбежавших из городов до, скажем, простых солдат. «Рядовые солдаты, даже если говорили с вами об этом деле, не могли знать наверняка, что никакого мятежа не было, об этом знали бы только те, кто высок чином», — хотел сказать Цзинъянь, но по тому, как господин Су приподнял руку в предупреждающем жесте, понял: это возражение тоже предугадано. — У меня на руках не было доказательств, ваше высочество принц Цзин, — сказал господин Су, и длинный титул почему-то усмирил Цзинъяня. (Вспомнилось: «Я желаю вас», и та пауза, та усмешка и тот взгляд, многократно подстегнувший любопытство, которое так и не успокоилось после эпизода с Тиншэном...) — У меня были обрывки нитей, которые могли привести к лжи, о которой не говорили вслух. — Как же вы не сочли, что я безумец и опасен? Я мог бы снова ради старых привязанностей нанести удар по своему будущему. — Хорошо, что ваше высочество осознает: эта опасность еще не миновала, и сейчас нужно переждать. Мы сможем представить это дело только после того, как вы будете объявлены наследником и утвердитесь в положении. — Эта опасность минует только тогда, когда дело будет пересмотрено. Пока существует такая несправедливость, тем более что она касается меня лично, я не отступлю. Спасение Вэй Чжэна тоже могло мне навредить, но вы... — Цзинъянь осекся. Господин Су ловко заставил его сменить тему: лишь подкинул одну-единственную фразу о том, что задевало Цзинъяня больше всего — он ведь совсем недавно раздумывал над этим. — Господин Су, — начал Цзинъянь и замолчал. Губы господина Су тронула улыбка. —Доказательства у меня были, но я не мог их предоставить, — сказал он. — Оставим это, ваше высочество: не стоит напоминать о том, что мне не хватало сведений, когда я решил поддержать вас. Цзинъянь не поверил своим ушам. В любой другой бы момент он обратил бы на это внимание, ведь считал, что любой выбор господина Су логически обоснован, — но сейчас важно было не это. Что за доказательства у него были, если он не мог их предъявить? Если так, значит, он не мог встретиться с нужными людьми и узнать об обстоятельствах у них, или он знал, что нужно делать, но не делал, или же он и вправду?.. — Ваше высочество. Цзинъянь взглянул ему в лицо. Ровные бледные щеки, хотя в кабинете тепло, глаза слегка красные, как будто он долго не спал или читал сутки напролет, взгляд — спокойный, внимательный, господин Су не моргает и смотрит, смотрит, но Цзинъянь не может сдаться и отвести взгляд, не... — Ваше высочество. Цзинъянь вздрогнул, смутился, повернул голову. От этого невозможного человека ничего нельзя было добиться, по его лицу — ничего не понять. Он был словно зеркало: как ни взглянешь, видишь только себя, но не его самого. — Сейчас еще не время, — тихо сказал господин Су. — Сейчас еще не время открывать правду, и тогда тоже было не время, нам пришлось ждать. Но осталось совсем немного. — Я ждал тринадцать лет, — сказал Цзинъянь. — Я готов подождать еще. Но... — он сам не знал, что хочет сказать, внутри все грохотало. Он снова и снова переживал собственное отчаяние и беспомощность и снова не мог повлиять на ситуацию, но в этот раз он хотя бы утешал себя знанием, что скоро все изменится. — Как вы думаете, вы поверили бы мне — тогда? Цзинъянь удивленно моргнул. Неожиданный вопрос прозвучал внезапно и сбил его с мысли. Казалось, господин Су не успел как следует обдумать свои слова и они вырвались у него против воли. — Если бы я заявил, что не могу доказать, но знаю, что принц Ци и армия Чиянь стали жертвой клеветы и обмана, вы бы поверили в мою искренность? — Это ведь правда, — сказал Цзинъянь, лишь бы не молчать. Это ведь действительно так и было. Господин Су улыбнулся. — Вы правы. Но неужели вы бы поверили мне? Цзинъянь хмыкнул. — Вы же знаете, что нет. Вы с самого начала пытались убедить меня, что ваша цель — слава, признание ваших талантов, — но на самом деле вы ко всему этому не стремились и поддержали меня из-за... других желаний. Договорил, и пришлось сделать вдох, взять себя в руки. Не стоило прибегать к такой формулировке. Он не мог судить о подлинных желаниях господина Су, как бы ни хотел, и оставлять в воздухе этот невысказанный вопрос было неправильно. («Я желаю вас»... что за гуй вселился в него, что он раз за разом вспоминает эту фразу, сводя себя с ума смутной надеждой?) Склонив голову, господин Су произнес: — Большинству людей понятно стремление к личной выгоде, и говорить об этом просто. Но убедить вас всегда можно было только действиями. Ничего удивительного, что он об этом знал, но все же: — Всегда? — уточнил Цзинъянь — и заметил, что голова обычно сдержанного господина Су чуть откинулась назад, а зрачки расширились. Не жди он этого, и не обратил бы внимания. — Как скоро вы убедились, что... — господин Су сделал паузу, усмехнулся и, не договаривая, сделал знак рукой. Вопрос был понятен, нежелание господина Су договаривать вслух чуть ли не рассмешило Цзинъяня, и он невольно улыбнулся. Как скоро он убедился, что господин Су не прикрывается за громкими словами, не лжет ему в лицо, на самом деле продвигая вперед пятого брата или играя в еще более сложные игры? Как скоро начал ему доверять? Доверие-то из-за истории с матушкой быстро пошатнулось, к тому же по ложным обвинениям... — Не знаю, — честно признался Цзинъянь. Он не стал добавлять, что сам не заметил. В какой-то момент он начал считать господина Су не только талантливым и умным человеком и советником, но и другом, чего уж говорить о доверии? Хотя, возможно, эти вещи были неразрывно связаны, но ведь дружба возникает не только когда доверяешь человеку и знаешь, что он искренне желает твоего продвижения... Зато он точно помнил, когда взглянул на господина Су другими глазами. Эта мысль обожгла, и неожиданно ему резко захотелось сменить тему. Он не знал, к чему шел разговор. Ответов до сих пор недоставало, в голову вдруг пришло, что, возможно, они ему и не нужны. Господин Су, судя по его виду, наоборот, ожидал продолжения и уже готов был заговорить сам, но Цзинъянь поднял руку. — Вы правы. Не стоит об этом говорить. Удивления господин Су не выказал, только кивнул медленно: опустил глаза, плавно склонил голову, снова поднял. — Как угодно вашему высочеству. Он готов был принимать все решения Цзинъяня... Кроме тех случаев, когда слова вели к необдуманным действиям. В господине Су сочетались церемонная вежливость и напористость, которая, как ни прячь, все же просвечивала из-под масок. Интересно, каким он был в юности? По его облику было видно, что болезнь глубокая и затяжная. Но ей его жизнь не ограничивалась. Проявление твердости, острое понимание того, что вокруг происходит, умение держать себя там, где атакуют — господин Су, вероятно, и не мог бы отразить нападение, но не терял бдительности и чутко улавливал движение вокруг него. Как солдат с выработанной за годы привычкой, от которой не так-то легко было избавиться. * * * В конце концов Цзинъянь промедлил и не сделал первый шаг. Он давно считал, что господин Су видит его насквозь, не был только уверен, до какой степени. Они беседовали о планах на будущее, и Цзинъянь вспомнил, что когда речь шла о возможной женитьбе на принцессе из Чу, господин Су не проявил ни капли интереса. Сейчас же он расспрашивал о возможных невестах... не столько о самих девушках, сколько об их семьях и прислуге, и вслушивался в каждое слово, отчего Цзинъяню было не по себе. — Господин Су, — наконец проговорил он. Господин Су кивнул, взглянул вопрошающе. — Вы считаете, что кто-то решит воспользоваться случаем и выдвинуть... не самого уместного человека? — Вы так не считаете? Подобную возможность нельзя исключать. Цзинъянь и не исключал, но сомневался, что от по его рассказам господин Су сможет разгадать, кем были неведомые злоумышленники. — Когда вы взойдете на престол, ваша супруга станет императрицей. Это высокий титул и большая ответственность. А если вы поддадитесь влиянию и не станете сдерживать чувств, это может нанести сильный удар по вам. — Удар по мне? — переспросил Цзинъянь. — Ваше высочество дорожит людьми, которые вас окружают. Ваш отец поступает в соответствии со своими желаниями, но женщины, на которых он обратил внимание, играют огромную роль в жизни не только двора, но и Великой Лян. Без своей матери принц Сянь не смог бы так возвыситься; принц Юй... — господин Су сделал паузу. — Я понял вашу мысль. Но почему это удар по мне? — Когда речь идет о близких, действительно близких, вас может вести сердце, а не разум. В первую очередь Цзинъянь подумал почему-то именно о своей привязанности к этому странному человеку; мысли о старшем брате, о Сяо Шу пришли позже. Памятуя о своих кошмарах в то время, что господин Су провел у Ся Цзяна, Цзинъянь даже не удивился такому порядку. Ушедшие печатью лежали на его сердце, но те, кто был рядом, значили не меньше. Ответить ему было нечего, и он промолчал. — Ваше высочество не согласны? — Господин Су видел, что его слова возымели нужное действие, но не отступил, и Цзинъянь с досадой ответил: — Вы правы. Но по-вашему выходит, что ради дела я должен забыть о личном счастье. Господин Су поджал губы. — Вовсе нет. Но я думаю, вам нужно положиться на Небеса. Это вызвало у Цзинъяня невольную улыбку: — Вы же не станете планировать жизнь моих внутренних покоев, господин Су? Тот задержал на нем взгляд и вкрадчиво произнес: — Вы бы хотели, чтобы я занимался этим? У Цзинъяня по спине пробежали мурашки. Захотелось отвести взгляд, скрыться за вежливой улыбкой, как это часто делал сам господин Су, — но Цзинъянь не мог. Глаза господина Су завораживали: широкий зрачок, неровные капли-отблески, и за всем этим — неясная деликатность, словно господин Су тоже был готов по щелчку пальцев увести разговор в иную сторону. Цзинъяню стало любопытно: что будет, если его продолжить? — Вы, господин Су, справлялись и не с такими проблемами. Несложно заметить, что свои планы вы строите на понимании поведения людей и отношений между ними. Как вы думаете, что со мной произойдет без вашего вмешательства? («Я желаю вас» — без вмешательства было никак не обойтись, Цзинъянь подозревал, что, когда все закончится, господин Су растворится в цзянху, но не был к этому готов, не хотел этого допускать...) — Я полагаюсь на ваш здравый смысл и сдержанность, ваше высочество. Было ли это предостережением? — Здравый смысл мог не позволить мне принять участие в ваших планах. Что бы вы тогда стали делать? — спросил Цзинъянь. Непонятное в глазах нарастало. — Вы часто предаетесь размышлениям о том, что было бы, если?.. — господин Су повел рукой, обобщая вопрос. — Я не трачу времени на подобные размышления, настоящее мне важнее. Но иногда... разве можно жить совсем без этого? — задал еще один вопрос Цзинъянь. Это было лучше, чем отвечать прямо: господин Су мог бы догадался, о каких именно «если бы» думает в последнее время Цзинъянь, а это было... «Недопустимо», — подсказывал разум, но это тоже было неправдой. Недопустимо, но так заманчиво, страшно, но этот страх будоражил все внутри, — и совершенно невероятно. Цзинъянь предпочитал думать, что ни одним словом или жестом не вызвал подозрения, а если господин Су и знал, то только потому, что изучил человеческие сердца. — Я тоже часто думал: что, если. В результате одной из таких задумок мы оказались здесь, — произнес господин Су, все так же не отводя от него взгляда. — Хотите сказать, иногда стоит не только думать, но и действовать, несмотря на то, насколько невероятна идея? — спросил Цзинъянь напрямик, и стоило ему договорить, он понял, что знает ответ господина Су. Конечно, стоит. И сейчас ему стоило ухватиться за подходящий случай и... Но господин Су просто вернул его собственную реплику: — Разве можно жить без этого? — а затем протянул руку и коснулся запястья Цзинъяня. Его пальцы были холодные, но не вялые, не невесомые. Хотелось накрыть их своей ладонью и сжать, или согреть собственным дыханием, прижаться губами к тонкой коже. Цзинъянь сглотнул, замер. — Внутренние покои, — проговорил он, — не обойдутся без вас. Ляпнуть такое раньше он посчитал бы верхом безумия, но сейчас мог говорить только то, что было на сердце. Он уже давно сделал выбор и принял его, а раз господин Су не отталкивал его... да что — не отталкивал, сам потянулся навстречу, — Цзинъянь не смел ставить под сомнение неожиданную благосклонность судьбы. Привстать, наклониться над столом, дотронуться до подбородка и прикоснуться губами к губам: каждое мгновение в ушах стучал отзвук сердцебиения, и собственные действия казались нелепыми. Но он поспешил, нужно было договорить, спросить, убедиться. Господин Су с готовностью приоткрыл рот, ответил мгновенно, как будто поцелуй не был для него неожиданностью, и потянулся выше. Кажется, приподнялся, медленно, но не сомневаясь, Цзинъянь чувствовал все это, хоть и не мог объяснить, как. Держать господина Су на полусогнутых ногах казалось невежливым, да и самому Цзинъяню было не слишком удобно. Нужно было заранее об этом подумать... Он улыбнулся этой мысли и отодвинулся. Встретился с господином Су взглядом, и сердце екнуло, а затем бешено зашлось: господин Су смотрел решительно и жадно, и это выражение казалось столь непривычным и вместе с тем столь правильным, что Цзинъяню потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Это выражение он точно предпочел бы видеть, и чаще, чтобы господин Су его не сдерживал. — Тогда, разумеется, нужно... заняться планами, — произнес господин Су как ни в чем не бывало, но после сделал глубокий вдох.. — И воплощением их в жизнь. Цзинъянь моргнул: вот и все, так просто? Он считал, что будет обречен долго томиться или, напротив, выложит все карты на стол и окажется отвергнут. Он привык к этой мысли. До появления в жизни Цзинъяня господина Су его цели не были так высоки, искренность и прямота не дали бы ему долго таиться и скрывать... Так просто. Что стоило сделать это раньше? Он молча кивнул. * * * Нужно было дождаться вечера, но Цзинъянь с трудом мог усидеть на месте, когда в груди у него все клокотало. От волнения он расхаживал по резиденции, порядком пугая слуг и вызывая у Ле Чжаньина вопросительные взгляды. Разговор с Тиншэном помог отвлечься, но стоило им выйти на стрельбище, как в голову опять полезли опасные мысли. Цзинъянь одобрительно кивал и рассеянно давал советы, но сам был явно не здесь. Нетерпение снедало его так, что порой делалось даже страшно Кажется, они поняли друг друга, но вдруг?.. Цзинъянь стремился к близости — к разгадке, к доверию, к теплому и искреннему, — но давно не чувствовал себя настолько неуверенно и сам не знал, чего боится. У него даже мелькнула шальная мысль попробовать новое вино, которое прислали из управления жилыми покоями, чтобы взбодриться и отбросить слишком глубокие мысли. Но это казалось слабостью. Даже если бы господин Су не заметил или не подал виду — Цзинъянь не хотел так поступать. Слишком важно ему было почувствовать и понять. Минул час Петуха. Окинув долгим взглядом чайник, и так не слишком частый в использовании, Цзинъянь задвинул его подальше, провел пальцем по тонкому краю случайной чашки — в голову вдруг пришла мысль, что он до сих пор не сделал господину Су настоящего подарка, тот был ценителем чая, возможно, стоило?... — в конце концов Цзинъянь ушел в потайной ход гораздо раньше, чем планировал, и, не трогая колокольчика, остался сидеть в комнате между домами и рассматривать дверь, ведущую в покои господина Су. Кто бы знал, когда прокладывали дорогу, что все так обернется? Может... может, он надеялся уже тогда. Господин Су вызывал острый интерес с самого начала, да и сама идея тайных встреч наедине... Но чтобы так!.. Он решительно прошел к двери и позвонил. * * * — Господин... Су. Вы... Слова давались нелегко. Цзинъянь то и дело отвлекался, вновь и вновь прижимаясь губами к губам, а думать под поцелуями-укусами (кто бы знал, что кроме внутренний силы у господина Су откроется еще и такой пыл) становилось совершенно невозможно. Но стоило попытаться, хотя бы из практических соображений: — Господин Су... перейдем в более подходящее место. Прижимать его, податливого, но не покорного, к стене было, без сомнений, привлекательно. Оказавшись загнанным в угол, господин Су и не думал теряться, а, наоборот, словно вдруг получил откуда-то невиданные силы и отвечал с таким жаром, что Цзинъяню казалось — еще мгновение, и его самого прижмут к какой-нибудь поверхности. Он не особо возражал. В том, что его принимают и хотят, он убедился быстро, сковывавшее поначалу смущение быстро прошло, и ему хотелось уже перейти к более решительным действиям. Господин Су оттолкнул его (упер руку в плечо и слегка надавил, не так уж беспомощно, но Цзинъянь все равно не сразу понял, что он делает) и встретился с ним взглядом. — Ваша правда. — Вывернулся на удивление ловко и прошел в сторону постели, причем с такой уверенностью, будто проделывал это много раз. Обернулся у самого края: — Ваше высочество? — и принялся снимать с себя одеяния. Цзинъянь на мгновение замер. — Какое еще высочество, — произнес он, шагая ближе. Поверх нескольких халатов на господине Су была еще и теплая накидка, но она проворно упала к его ногам, так что Цзинъянь решил не досаждать своей неловкой помощью и сосредоточился на собственном облачении. — Отбросим церемонии. — Отбросим, — покладисто согласился господин Су. Господин Су? — Помните, я спрашивал о ваших именах... — проговорил Цзинъянь задумчиво, продолжая снимать одежду. Имя «Чжэ» стоящему перед ним человеку ни в коей мере не шло, и не потому что он к нему так никогда не обращался даже в мыслях. — Это дело личное. Как... — он запнулся. Руки господина Су замерли, а сам он вдруг опустил взгляд, как будто не смог справится с завязкой на халате. — Мой самый близкий друг зовет меня по имени, — произнес он, не глядя на Цзинъяня, с тоном, в котором послышалась... горечь? Не время было думать, но Цзинъянь все равно не смог ответить, попытавшись понять, что скрывалось за этими словами. — Сейчас он даже не знает, где я и что со мной. Я думаю, вы, ваше... вы сейчас мне гораздо ближе. В этой фразе, сказанной совсем не к месту, ответа не было, но Цзинъянь решил все же отбросить размышления. Привычно (уже привычно!) поддел пальцами подбородок, поцеловал — не из желания провести еще несколько минут исключительно за этим занятием, а, скорее, чтобы напомнить, чем они тут собрались заниматься, — и помог справиться с последним слоем одежды. Чуть отстранился, переводя дух, и на мгновение взглянул на господина Су со стороны. Тот смотрел прямо ему в глаза, по-своему, глубоко. Он уже скинул все внешние покровы, остались только его собственные, и Цзинъянь верил — надеялся, — что он позволит еще нескольким стенам-преградам упасть. Господин Су забрался на постель — сразу высоко, с ногами, но не лег, а облокотился о подушки и выжидательно посмотрел. Кровь вскипела еще больше. Казалось, в этом взгляде был вызов, проверка — что Цзинъянь может сделать, чтобы вывести господина Су из привычного равновесия, — и Цзинъянь опустился на простыни, приблизился, навис сверху. Господин Су медлить не стал — лег на спину, одновременно вскидывая руки и притягивая Цзинъяня на себя, целуя в губы и раздвигая ноги, позволяя устроиться поудобнее. Несколько мгновений они жадно целовались, но скоро, слишком скоро закружилась голова, Цзинъянь отодвинулся, делая глубокий вдох. Рука господина Су легла ему на плечо и опустилась ниже, прижала, Цзинъянь дышал, глядя в глаза, оказавшись слишком близко, чтобы видеть что-то кроме них, и чувствовал, как его собственные стены разбиваются вдребезги. Он был готов отдать этому человеку все, а тот ничего и не требовал — сейчас — кроме него самого, и из-за этого Цзинъяню вдруг показалось, что он всесилен. И слаб одновременно. Он почувствовал пальцы у себя в волосах, сам вскинул руки, распуская прическу, снова потянулся вниз и почувствовал, что господин Су улыбается ему в поцелуе. Цзинъянь оторвался от него, только чтобы перебросить упавшие волосы на одну сторону, и поцеловал снова. Шевельнул бедрами, чтобы потереться, проглотил стон и опустил руку, задел бедро, обхватил член и неожиданно почувствовал себя глупо: смутился, хотя не от чего было смущаться, но ему все казалось, что он может разочаровать господина Су, и... — Цзинъянь, — прошептал тот ему в губы, и собственное имя его шепотом, твердо, но просительно, прозвучало правильно. Цзинъянь открыл глаза (он сам не помнил, как зажмурился), наткнулся на насмешливый взгляд. Госпо... Чансу? — он был близко-близко, но недостаточно близко, хотелось припасть, почувствовать, унять бешеную кровь, — но этот взгляд казался очень хитрым, и вернулось ощущение, что ему бросают вызов. Цзинъяню до боли захотелось вызвать удивление Чансу — сначала удивление, а потом вообще прогнать из его глаз остатки задумчивости и только срывать невнятные стоны с губ. Он сделал несколько движений рукой и, убрав ее, оперся на постель, приподнял корпус, оседлал бедра Чансу, заставляя того сдвинуть ноги. Взглянул сверху вниз. Насмешливость из взгляда Чансу определенно ушла, сменившись легким замешательством, и Цзинъянь, по-глупому довольный собой, коротко поцеловал его. — Масло? — шепнул он. Почему-то он думал, что вызовет этим вопросом еще больше замешательства, но Чансу убрал руку с его талии, пошарил где-то сбоку, всем телом потянувшись туда, и выудил склянку. Цзинъянь решил, что удивляться не стоило: предупреждая о визите, он явно дал понять, зачем придет, или Чансу сам мог бы, предугадав, подготовиться, или... так или иначе, обдумывать причины Цзинъянь не стал. Его все еще подстегивала решимость. Он знал, что не передумает, но вместе с тем чувствовал и... страх? Что-то крайне знакомое на полях сражений, но казавшееся совсем чудным сейчас. Он окунул пальцы в масло и завел руку назад. Втянул воздух со свистом, надавил, закусив губу и прислушиваясь к необычным ощущениям. Чансу не спускал с него все такого же удивленного, но уже жадного взгляда, такого выражения на его лице Цзинъянь никогда не видел. Обычную непроницаемость как рукой сняло, и хотя Цзинъянь все еще был не ближе к разгадке, сейчас он хотя бы видел все, что Чансу чувствует. То, что он видел, ему нравилось и еще больше подстегивало — чуть ли не больше, чем собственное нетерпение. Цзинъянь добавил еще один палец, поворачивая и сгибая. Чансу протянул руку, и Цзинъянь подавил желание перехватить ее, решив сосредоточиться только на пальцах в себе. Чансу огладил его грудь, задел ногтем один сосок — Цзинъянь охнул, — и задержал руку, как будто не совсем знал, что именно нужно делать. Уж не впервые ли это за долгое, долгое время, подумал Цзинъянь. Эта мысль заставила помедлить — ему не было дела до жизненного опыта Чансу, но он не верил, совершенно не верил, что тот до приезда в столицу жил затворником, — и это обожгло. Их привели к этому моменту совершенно разные дороги, и Цзинъянь впервые остро понял: он хочет знать о Чансу все. Он ускорился, добавил третий палец, не желая медлить, и сосредоточился на ощущении ладони у себя на груди. Чансу снова провел по коже пальцами, уже не такими холодными, как обычно, и как Цзинъянь сначала не обратил на это внимания... — они касались мягко, неспешно. Чансу сжал и чуть скрутил сосок: вспышка то ли боли, то ли удовольствия, чего-то прежде чужого и невероятно сильного. Цзинъянь согнул пальцы, ощущая малейшую перемену их положения. Чансу снова нашарил склянку с маслом и коснулся себя, снова с тем же почти удивлением, и Цзинъянь вытащил пальцы, накрыл его руку, поднялся, задышал часто и попытался опуститься. Медленно, вбирая в себя боль и удовольствие, ловя их на лице Чансу. Прикрыл глаза, опуская голову и втягивая воздух, прижал свободной рукой руку Чансу к своей груди, кожа к коже, все ниже, ближе, лицо опалило. Он раскрыл глаза — Чансу тоже перестал казаться одного цвета с простынями, он дышал часто-часто и смотрел слегка мутно, не болезненно, не в бреду, а с видимым удовольствием. Выстонал в два выдоха: — Цзинъ... янь... — и Цзинъянь резко опустился вниз. Сжал ладонь Чансу, помедлил, привыкая, продолжил двигаться. По телу расходились волны — он давно не ощущал настолько ярко каждую клеточку, каждый вдох казался чем-то новым и неожиданным, дыхание стало совсем рваным. Он положил обе руки Чансу на грудь, а тот обхватил его за талию, пальцы впились в бока, но боли не было, она ушла из всего тела, хотелось только больше — контакта, скорости, больше всего. Беспокойная рука Чансу снова скользнула ниже, замерла, неловко обхватила член. Чансу проследил взглядом этот путь — сердце почему-то пропустило пару ударов, — и начал наглаживать, без ритма, то сбиваясь, то ускоряя движения. Цзинъянь запрокинул голову, не видя уже ничего, внутри все свернулось в жадный комок, снаружи все горело. Полувсхлип, наверное, его собственный. Сил больше не было, но он не мог остановиться, и Чансу тоже не останавливался, Цзинъяню казалось, что дольше ему не продержаться, он отбросил руку Чансу, обхватил себя сам, дальше, больше... — Цзинъ... янь... — снова с паузой, шепот, стон, он почувствовал, как Чансу изливается, стиснул зубы, но воздуха перестало хватать, провел еще несколько раз — и кончил сам. Что-то невероятное, сладкое, слабость и одновременно сила прошли через все существо, он практически уронил себя на Чансу, но в последний миг удержался ровно, поднял бедра, выдохнул, упал рядом. Голова бессильно опустилась на подушки, перед глазами было бледное плечо, и он прижался к нему губами, зажмуриваясь. Перевернулся на спину, устроил поудобнее ноги и замер, прислушиваясь к чужому дыханию, мерному, спокойному, как его собственное. В голове остались только умиротворяющая пустота и покой, который он долго искал и не мог найти. Он нашел что-то важное — старое и давно утерянное, — но вместе с тем и приобрел новое, и от этого двойственного ощущения не удавалось избавиться. Почувствовав рядом с собой движение, Цзинъянь приоткрыл глаза. — М-м? — только и удалось протянуть, но он не сомневался, что его поймут. Чансу вложил ему в руку что-то мягкое, ткань или полотенце, но отвечать не стал, тут же вернулся и снова лег, вытянувшись. Цзинъянь повернул голову и обнаружил, что Чансу смотрит на него, чуть скосив глаза. Цзинъянь потянулся, потом вдруг засомневался, но отступать не стал — коротко поцеловал в губы и устроился поудобнее. Засыпать он не собирался, только перевести дыхание, но он чувствовал себя на своем месте, в безопасности, и знал, что при желании мог бы позволить себе совсем расслабиться здесь и провалиться в забытье. Готов ли был Чансу позволить ему это? Думать не хотелось — ни о последствиях, ни о ближайшем будущем, но... Цзинъянь приоткрыл рот, сделал вдох, но так и не нашелся, что сказать. — Лежи, — шепнул Чансу тихо и закрыл глаза. Он казался таким же умиротворенным, каким Цзинъянь чувствовал себя сейчас, а еще очень молодым — и красивым. Ярким, живым, а не бесцветным и далеким, каким бывал слишком часто. Не думая, Цзинъянь осторожно коснулся его щеки, провел пальцами к губе. Чансу приоткрыл глаза: молчаливый вопрос. Цзинъянь шевельнул головой. — Ничего, — так же прошептал он. Что было говорить? «Любуюсь»? «Пытаюсь разгадать»? «Надеюсь, что ты больше не спрячешься за своими масками»? Наутро он больше ничего не помнил, знал только, что мирно проспал всю ночь и, проснувшись, почувствовал себя легче и свободнее, чем за долгие годы.