Искусство

— Неправильно, — Георгий ловит Отабека за руку, когда тот тщетно пытается запудрить синяки, красующиеся под глазами после утомительного перелёта. Первую мысль — послать лесом — Отабек давит в зародыше. Не привык, да и вообще ругаться не любит, даже если не успел оклематься после самолёта, с утра пораньше наорал тренер, а зеркало в мужской раздевалке одно, маленькое и занято отсюда и до обеда, так что смотреться приходится в жалкий огрызок в крышечке пудры. Которая вдобавок ни черта не ложится и выглядит ещё хуже родных синяков. Отабек пытается утешить себя тем, что не девчонка же он, в конце концов, — уметь пользоваться всеми эти мордокрасильными приблудами, но выходит плохо. — А как правильно? — спрашивает он наконец, когда Георгий уже убирает руку и почти успевает отвернуться и уйти. — Показать? Отабек кивает и послушно идёт вслед за Георгием, который тащит его в дальний угол раздевалки. Вокруг толпятся другие фигуристы — на чемпионате мира всегда не протолкнуться. Но почти все заняты собой, а если кто и смотрит в их сторону, то молча. Тем более, тут и так есть на кого поглазеть. Например, на нервничающего Кацуки, вокруг которого носится взъерошенный Никифоров, или на Жана, который ругается по телефону с невестой. Отабек поджимает губы, думая, что сейчас Изабелла совсем не права. Он не знает, что там случилось между ней и Жаном, но… Пусть поссорились, пусть настолько, что Изз даже не приехала поболеть за него на чемпионате, но звонить прямо перед прокатом и нервы трепать — за гранью добра и зла. — Садись, — Георгий сдвигает чьи-то вещи на край скамьи, сам усаживается на неё верхом, поставив перед собой объёмистый чемоданчик, и уточняет: — Лицом ко мне. Отабек тоже садится, почти соприкасаясь с ним коленями, и, когда Георгий, щёлкнув блестящим замочком, откидывает крышку чемоданчика, изумлённо восклицает: — Ого! Внутри куча помады, палеток с тенями, разнообразных кисточек и бог весть чего ещё с неизвестными названиями и непонятным предназначением. А Георгий ещё и разворачивает чемоданчик к Отабеку, находит сбоку от шкафчика розетку, втыкает в неё вилку — и по бокам от зеркала загораются лампочки. В раздевалке и без того светло, но лампочки вспыхивают так ярко, что Отабек в первый момент жмурится. На них с Георгием кто-то косится, но тут из угла с зеркалом раздается возмущённое: — Да подвинься ты, Жо-Жопа канадская! Не видно же нихрена! Юру всегда слышно за километр. — И ты вот этим всем пользоваться умеешь? — Отабек кивает на гору косметического богатства в недрах чемоданчика. — Разумеется. А вот ты, — Георгий забирает у него из рук пудру, — похоже, нет. — Ну не девчонка же. — Ну так я тоже. Где взял-то? — он легонько подбрасывает коробочку на ладони. — У Юрки одолжил. — Прости за прямоту… Ты идиот? Юрку можно пудрить мелом и мукой, а ты со своей смуглой кожей сейчас выглядишь, как панда наоборот. — Он сказал, эта — прозрачная, — ворчит Отабек. — Или бесцветная. Не помню уже. Когда-то ему объясняли, что ненакрашенное лицо с трибун выглядит белым пятном, а выразительность для правильного образа не лишняя. Но то ли руки у Отабека категорически не лежат к разукрашиванию собственной физиономии, то ли просто растут из задницы, однако пользоваться всеми этими косметическими приблудами, которые нужны для проклятой выразительности, он так и не научился. У Отабека вообще по жизни с выразительностью проблемы. — У прозрачной пудры совсем другое предназначение, — качает головой Георгий и целится Отабеку под глаз влажной салфеткой. — Дай сотру это художество. И прости за идиота. Отабек не любит, когда трогают за лицо. Но пальцы у Георгия бережные, он касается самыми кончиками, легко-легко. Легче, может, только пух от одуванчика. Или если бабочка крылом заденет… Пока Отабек ищет подходящее сравнение, Георгий успевает стереть пудру с его лица и копается в бесчисленных коробочках, поясняя между делом: — Синяки под глазами вообще не пудрой замазывать надо. Консилером или тональником, а пудра — только финальный штрих. Ну ничего, сейчас всё сделаем… Невесомые касания странно расслабляют, и Отабек не сразу додумывается спросить: — Что сделаем? — Дракона твоего до ума доведём, — улыбается Георгий. — У меня весь сезон руки чесались. Хотя… — он косится на торчащую из-под рукава Отабековой олимпийки оранжево-жёлтую ткань и поджимает губы. — Наверное, не спасёт. Отабек хмыкает. Точно не спасёт. Он сам, когда в первый раз увидел это аляпистое красно-оранжево-жёлтое нечто в золотых блёстках, сразу предложил его выкрасить и выбросить. Но тренер велел не выделываться и сказал, что под образ дракона огненные цвета — самое то. — Да прекрати ты уже нудеть над ухом, сопля кленовая! Ну не любит тебя твоя баба — обосраться, что ли, теперь! — Юра опять разоряется на всю раздевалку, да так, что в другом углу аж подпрыгивает обычно равнодушный ко всему Сынгиль. — Тебе какое дело? — нервно огрызается Жан. — А такое, что я сюда соревноваться приехал, а не детей в песочнице лопаткой по жопкам лупить. Так что собери яйца в горсть и катай нормально, или я тебя потом отпинаю! — рявкает Юра. В шаге от него Кацуки почти роняет очки, но чудом успевает поймать. Георгий косится в ту сторону и тихонько бормочет: — Кажется, Юрочка сегодня не в духе. — Все нервничают перед прокатами, — пожимает плечами Отабек и надеется, что Юрке нервы не помешают нормально выступить. Свои возможности он оценивает трезво и даже на бронзу не особенно рассчитывает, а вот Юрке желает взять золото. Потом переводит взгляд на Георгия, так внезапно решившего помочь, и спрашивает: — Кстати, а тебе до меня какое дело? Мы вроде даже не общались толком. — Макияж — это искусство, в которое я немного влюблён, — Георгий внезапно улыбается печально, как Пьеро, и добавляет: — Пусть даже меня из-за этого две девушки когда-то бросили. Сказали — как не мужик. Ну, зато я уже знаю, чем буду заниматься, когда уйду со льда. Хотя это не всегда утешает. Ладно, к делу. Закрывай глаза и лицо не криви. Отабек фыркает, едва сдерживая смех. Уж сколько его тренер ругал за рожу кирпичом и вещал про ту самую выразительность, проблемы с которой — вечные-бесконечные… Но от прикосновений к лицу временами щекотно и в самом деле хочется сморщиться. А Георгий легонько подталкивает, заставляя поворачивать голову то так, то эдак, водит чем-то по коже — то кисточками, то какими-то непонятными штуковинами вроде маленьких губок, которые Отабек разглядеть не успел. — Глаза закрой, кому сказал! Вот сейчас совсем не моргай, а то неровно будет. — А мне дидакшен за такую красоту не влепят? — Если уж тебе за костюм до сих пор не влепили, то и за это не станут. Да и смысл мне тратить время, если ты посмотришь на результат и пойдёшь умываться? — Георгий увлечённо колдует над левым веком, и Отабек гадает, что же увидит в зеркале, когда наконец откроет глаза. Но спрашивать не рискует, да и не хочется. От прикосновений он будто в трансе, говорить нет желания, только чувствовать… Георгий цепляет за подбородок, заставляет запрокинуть голову, случайно — случайно же? — проводит по шее. И от этого вдоль позвоночника словно сгусток жидкого огня стекает, а в паху тяжелеет. — Губы не кусай, — требует Георгий. — Сейчас весь тональник вокруг объешь, а у меня этот тон на исходе. Не порть задумку, пожалуйста. Отабеку интересно, что же получится в результате, и поэтому он слушается. А сам думает — почему же, чёрт возьми, Георгий? Раньше не тянуло ни на кого конкретного, на порнуху — пожалуйста, или просто взял и встал, физиология потому что. А вот чтобы так, всего лишь от прикосновения… Нет, лучше об этом вовсе не думать, иначе никакой бандаж не спасёт. И неловко будет. Но какие же у него руки всё-таки аккуратные. И глаза такие синие… — Смотришь так, будто я съем тебя сейчас, — Георгий улыбается, сидит непозволительно близко, иногда ёрзает, задевая ногой, и чемоданчик между ним и Отабеком — слишком ничтожная преграда. — Губы сделай вот так, — и показывает, как надо. Отабек чувствует, как кровь ещё сильнее начинает отливать от мозга вниз. Ну что за чёрт-то?! — Не съешь, — наконец выдыхает он, едва в голове появляется хоть какая-то мысль. — Ты же сегодня принца катаешь, и это мне по закону жанра положено пытаться тебя сожрать. — Ну так законы жанра и нарушать можно. Я как раз на днях читал одну сказочку, которая закончилась тем, что дракон вместе с принцем отправился навстречу приключениям. — И они бросили принцессу в замке одну? — Зато ей досталась драконья сокровищница. И говорящий конь, на котором принц приехал в замок. Тем более, — подмигивает Георгий, — сам принц ей и так не слишком понравился. — Слышь, ты, жеребчина канадский! Подвинь жопу, сесть некуда! — кажется, Юра сегодня не собирается успокаиваться. — И вообще, чё ты всё время рядом трёшься?! Совпадение, конечно, не мог же он в таком шуме слышать их с Георгием диалог. Но в голову лезут всякие глупости, Отабек фыркает и бормочет себе под нос: — Да она же этому коню рога поотшибает… Вроде тихо, но Георгий умудряется расслышать — и беззвучно давится смехом, роняя на пол кисти. В раздевалку заглядывает Яков Фельцман и, пользуясь тем, что далеко не все присутствующие понимают русский, начинает крыть матом Никифорова. Отабек не пытается вникнуть, за что, но на словесном пассаже про «шестирукого восьмихуя и восьмикрылого трипиздуя в одном флаконе» невольно хихикает. — Всё, хватит ушами хлопать, давай делай губы, как я сказал. Докрашу — и отпущу уже. Мне ещё… старшей принцессе, — Георгий кивает на бухтящего Виктора, — красоту наводить. Обещал же. Отабек не хочет, чтобы его отпускали, и мечтает отправить куда подальше старшую принцессу и, наверное, даже младшую, а ещё дальше — коня. Потому что вечером этот конь непременно возьмётся оттаптывать ему уши всеми четырьмя копытами и скорбно вещать о провале в личной жизни. Пёс его знает, что там нашла Изабелла у него на ноуте такого страшного, раз пошла на разрыв перед самой свадьбой… Жан так и не пояснил. Но плакаться начал, ещё когда не было ясно, чем кончится дело. Георгий водит кисточкой по губам, будто гладит, а Отабек старается не вспоминать бесчисленные порноролики, где актрисы почти так же открывали рот — и брали по самые яйца. А случайно найденное видео то ли с корейцем, то ли с китайцем, который всех девчонок разом за пояс заткнул, тем более вспоминать не стоит! Уж лучше подумать о том, что обещал младшей принцессе… тьфу ты, Юрке! Заигрался в сказочки, как дурак! В город обещал вечером прошвырнуться вместе. — Всё, — голос Георгия звучит мягко-мягко, синие глаза смотрят лукаво… Догадался или нет? А вдруг да? — Смотреться будешь? — и аккуратно касается крышки чемоданчика, слегка меняя угол наклона. Отабек смотрит — и в упор не может понять, как это сделано. Вроде его же лицо, вроде не загуталинено выше крыши, как у самого Георгия в прошлом сезоне… Но глаза кажутся больше и ярче, хотя подводки нет, и скулы слегка подчёркнуты золотом, и губы. Совсем немного, дидакшен точно не влепят, но… Расстегнув олимпийку, Отабек убеждается: с костюмом и правда хорошо выглядит. Как финальный штрих. — Я бы вообще по-другому сделал, — неожиданно заявляет Георгий. — Но тогда точно дидакшен. Пришлось ужимать фантазию. Сильно ужимать, я бы сказал. — Попович, мать твою! — в раздевалку снова заглядывает Яков. — Ты почему не в костюме до сих пор?! — Сейчас-сейчас! Витьке сделаю нормальные человеческие брови, как он просил, и переоденусь. Время же ещё есть. Яков продолжает ворчать, но Георгий слушать не хочет, силком отрывает Никифорова от Кацуки, которого тот тщетно пытается успокоить уже минут десять, и тянет к скамейке. Отабек послушно уступает место у чемоданчика и отходит на пару шагов в сторону, чтобы не мешать. — Бека, — Юрка оказывается рядом как-то на удивление незаметно. — Ух ты, круто получилось! Давай покажи всем класс! А то на гран-при обидно было, когда ты мимо финала пролетел. Да ещё лось этот канадский доставал меня… Ваще достал! — Покажу, покажу класс, — обещает Отабек, пропуская мимо ушей замечание про «лося». Если поддержать тему, Юрка до ночи не заткнётся, которую неделю при любом удобном случае упоминает… Время летит незаметно, волнение щекочет нервы — и вот уже через несколько минут выходить на лёд. Отабек стаскивает олимпийку, отдаёт тренеру и в очередной раз мысленно материт дурацкий костюм. Георгий подходит со спины внезапно и неслышно, слегка наклоняется, шепнув: — Знаешь, наверное, сегодня я буду болеть за тебя, дракон. — Попираешь законы жанра, принц? — Самым бессовестным образом! — всё же ему удивительно идёт смеяться так — негромко, мягко, искренне. У Отабека опять мурашки по коже, будто ему волнения перед прокатом мало. — Потому что старшая принцесса вечно нудит, что я ей крашу не то и не так, а от младшей я и вовсе бутылкой минералки в лоб с утра получил. Так что сегодня мои симпатии на стороне драконов. Давай! — и отступает в сторону, напоследок стиснув плечо. Отабек выходит на лёд. Ему не нравится музыка, слишком медленная и плавная, кто её только выбирал… И костюм не нравится — аляпистый, на грани дидакшена, по своей воле Отабек на такое не согласился бы, но тренера поди переспорь. И только собственное лицо, чуть подсвеченное золотом, радует. Отабек вспоминает осторожные прикосновения, останавливаясь в центре катка, и на мгновение прикрывает глаза. Едва заметная улыбка трогает губы. Драконы — порождение огня. Сегодня он больше всего на свете хочет быть огнём. И будет. …по результатам короткой программы он — четвёртый. * * * Вечер сырой и промозглый, не зимний и не весенний даже — такой бывает поздняя осень. Её Отабек терпеть не может и сейчас отчаянно хочет назад в номер, выпить горячего чаю и спать-спать-спать… Но вместо этого упрямо тащится с Юрой и Милой по ярким и пёстрым от рекламы городским улицам. Юра ворчит что-то про Якова, которому опять всё не так, про Виктора, свалившего куда-то с Крисом вместо того, чтобы прилаживать на место лепестки своей посыпавшейся ромашке, про ромашку Кацуки, который «как не мужик, до сих пор золото взять не осилил, а уж пиздел-то как, пиздел!». Но больше всего — про Жана, который лось, придурок и «задрал уже светить своими красными труселями на весь инстач». Отабек молчит, хотя язык чешется спросить, когда Жан успел, если фоток в трусах — одна штука за последние три недели. А тот, лёгок на помине, пишет в скайп. Сознаётся наконец, что дорогая Изз нашла у него на компе гей-порно, но он же не всерьёз, это так, любопытство… «С блондинами?» — сдуру спрашивает Отабек, и Жан замолкает как-то слишком резко, хотя только что сыпал сообщениями точно из пулемёта. Отабек тщетно пытается сообразить — то ли он умудрился попасть в яблочко, то ли Жан просто решил, что не нашёл понимания, и вконец обиделся. Спрашивает: «Ты чего?» Некоторое время ждёт ответа, но Жан вовсе уходит в оффлайн, и Отабек, пожав плечами, убирает телефон в карман. Мила болтает о каком-то новом фильме, о Саре Криспино, которая пишет Сынгилю признания в любви с фейкового акка, о чёртовых коньках, которые натёрли — и как теперь на банкет идти, платье в пол покупать, что ли, чтоб убитые лодыжки прикрыть?.. Хихикает, без надобности поправляет причёску, норовит коснуться или вовсе повиснуть на локте… Одним словом, клеится. Милу никто не звал, а третий, как известно, лишний, но спорить с женщиной — себе дороже. — Бека-а, — тянет Мила, кивая на затейливо украшенную витрину какого-то магазина. — Как думаешь, мне пошло бы то платье? Платье в витрине красивое. Наверное. Длинный подол из блестящей и, кажется, слегка прозрачной ткани — цветом почти как та косметическая позолота, которая давно успела стереться с губ. А вырез на расшитом бусинами лифе глубже некуда. Отабек думает, что если бы танцевал с Милой вальс, в этом платье у неё видно было бы всё до пупа, а то и ниже. Но эта мысль отчего-то совсем не трогает. А стоит представить, как Милу перед банкетом красит Георгий — и Отабек обречённо матерится про себя. — Так пойдёт или нет? — Нет, — бурчит он. Ещё не хватало тащиться в проклятый магазин и там ждать, пока Мила навертится в примерочной в вожделенном платье. И думать, что к такому платью и макияж соответствующий надо. И о том, кто этот макияж умеет делать. Они идут дальше, Мила тоскливо вздыхает, Юрка бухтит, что хочет жрать и «где тут кафешка есть приличная, чтобы не травануться?» Мила подкалывает: «Тебе бы только пожрать, Юрочка, никаких мыслей о прекрасном!» Тот огрызается: «Заткнись, баба!» А пять минут спустя они идут в кафе, и Мила совершенно безнаказанно тискает Юрку за щёки. Отабек наблюдает всё так же молча и думает, что третий лишний здесь он. * * * Перед произвольной напряжение вновь давит, мешая собраться. Часть участников выбыла на короткой, и можно подумать, что теперь конкуренция за золото меньше, но это впечатление обманчиво. Ведь остались сильнейшие. Отабек разминается, полностью сосредоточившись на себе и стараясь не глазеть по сторонам лишний раз. Вчера умудрился обойти всех, кроме Виктора, Юрки и Кристофа. Сегодня надо постараться чуть больше, чтобы всё-таки влезть на пьедестал. Сосредоточение длится ровно до той секунды, когда он видит Георгия на другом краю льда. Тот отрабатывает либелу и, кажется, ничего вокруг не замечает. Но вот он заканчивает вращение, замирает, утирая рукавом пот со лба, и удивительно легко находит взглядом Отабека. Улыбается, взмахивает рукой. «У высших сил какие-то нездоровые намерения», — думает Отабек, но всё же скользит к нему через весь каток. — Тебе вещие сны когда-нибудь снились, дракон? Хороший вопрос. Намного лучше тех, которые обычно задают перед прокатом. Отабек качает головой и в свою очередь спрашивает: — А тебе, принц? Наверное, их игра в сказки со стороны выглядит глупо, но Отабеку она уже почти нравится. — Если ты сегодня будешь делить пьедестал с нашими принцессами, значит, снились. Я тут вчера красок для боди-арта прикупил… Приходи ко мне в номер вечером. Куда-то не туда идёт этот разговор. — Почему я? — настороженно спрашивает Отабек. — Модель из тебя хорошая выходит: не дёргаешься, не ругаешься, не требуешь переделать всё в процессе, даже не моргаешь почти. Сидишь и терпеливо ждёшь, пока я закончу. Прелесть же. «Всего-то», — Отабек чувствует облегчение и вспоминает, что Георгий вроде как по девочкам. Говорил же про каких-то двоих, которые от него ушли… — Посмотрим, — обещает он и скользит прочь. Напридумывал себе чёрт-те чего, а Георгию всего лишь модель нужна. Для боди-арта. Это же… Раздеваться надо. Отабек сглатывает ставшую вдруг вязкой слюну и чувствует, что сейчас завалит прокат. И что Георгия Поповича он тоже не прочь завалить. Или… …воображение с готовностью рисует картинку: Отабек стоит, опираясь ладонями на стену, а Георгий медленно ведёт кисточкой по его голой спине, вычерчивая причудливо сплетающиеся изогнутые линии, всё ниже и ниже. Спускается к ягодицам, рисует на них не то круги, не то спирали, потом линии, тянущиеся к ложбинке. Лёгким мазком сверху вниз проводит по копчику — и ещё ниже, почти касаясь… Отабек тормозит в бортик и разве что головой не трясёт, пытаясь выкинуть из неё пошлые мыслишки. «Пиздец, приехали», — сказал бы Юрка. К счастью, он мысли читать не умеет. Тренер грозно вопрошает, что за хрень с ним творится, но Отабек молчит, сцепив зубы. Разминка заканчивается, и надо срочно собирать себя в кучку, а у него в голове Георгий с боди-артом. Может, загуглить что-то вроде «как отключить мозги бесплатно без смс»? Но миг спустя Отабек понимает: лучше не надо. Если у него мозги отключатся, он точно пойдёт напрашиваться на сеанс боди-арта прямо сейчас. Нет, надо собраться, надо! И срочно! Хрен с ними, с медалями, но если рассыпаться — лучший друг уважать перестанет. Что он там говорил про детишек в песочнице? Отабек закрывает глаза и думает о морском береге. Море успокаивает. Синие волны и белый песок… Синие глаза и белый с серебристо-голубыми блёстками камзол с короткой программы. Чёрт! Тренер встряхивает за плечо, и Отабек открывает глаза. Пора. Он скользит по льду к центру катка, изо всех сил пытаясь не думать. Вот-вот зазвучит музыка. «Тебе вещие сны когда-нибудь снились, дракон?» «Мне и обычные-то редко снятся. А твой… Сейчас я попробую сделать его вещим». * * * Он всё-таки третий. Отабек сам не понимает, каким чудом успел собрать себя в кучку и как не рассыпался до конца произвольной. Потом было уже проще, хватало привычной рожи кирпичом — хоть какая-то от неё польза. Сразу не уйдёшь: вокруг толпятся и журналисты, и проверяющие из антидопингового агентства, и пёс их знает кто ещё. Но наконец-то всё заканчивается, и даже тренер, бросив напоследок: «Подумай, что завтра на показательных катать будешь», оставляет Отабека в номере одного. А он думать не хочет. Идёт в душ, встаёт под тугие струи воды, от которых коже почти больно. Смыть с себя этот день, нервы, усталость — единственное желание. А ещё на чистую кожу лучше ложатся краски. Наверное. Поймав себя на этой мысли, Отабек ругается сквозь зубы и открывает холодную воду на полную. Он до последнего сомневается, стоит ли идти к Георгию, но в коридоре, нервно поправляя воротник рубашки, понимает, что все его сомнения — фальшивка и полная ерунда. Что на самом деле всё решил ещё днём на катке. Потому что номер Георгия в конце коридора, а Отабек сейчас идёт именно туда. Из-за угла слышится злое: — А я говорю, достал ты меня уже! Вертишься и вертишься рядом, будто мёдом тебе намазано! — Юрий, — голос Жана звучит устало. Даже можно сказать, замученно. — Если ты не заметил, вокруг тебя вертится толпа народу. Но ты одного меня видишь. Может, дело не во мне, а в тебе? — Чё?!! — возмущение Юры, наверное, слышно на всю гостиницу. — Ты чего этим сказать хочешь?! — Да ничего я не хочу. Лечь и сдохнуть разве что… Отабек заглядывает за угол и первым делом видит скорбно сгорбленную спину удаляющегося Жана, потом Юркину физиономию. В голову невольно закрадывается: «Может, сфоткать?» У Юрки глаза, как блюдечки, и челюсть отвисла. — Ты слышал… слышал?.. — бухтит он, вновь обретая дар речи. — Чего этот хрен канадский выдумал?! — Юр, — Отабек не уверен, куда его сейчас пошлют, но всё же спрашивает: — Может, он в чём-то прав? — Чё?!! — Ну… Ты и вправду обращаешь на него слишком много внимания. — Скажешь тоже! — шипит Юра, вздёргивая подбородок, и, развернувшись на пятках, вихрем уносится прочь. Пару секунд Отабек пытается вспомнить, то ли его номер в той же стороне, куда ушёл Жан, то ли просто так совпало, потом, мысленно плюнув на это дело, уходит. Сами разберутся. Дверь в номер Георгия открыта, а сам он валяется на кровати, увлечённо тыкая в планшет. Игрушкой какой-то развлекается, наверное. Отабек смотрит на него и тщетно пытается понять — ждал? Не ждал? С какой целью ждал? Был бы на месте Георгия Джакометти или Никифоров, можно было бы не гадать. Эти двое — ходячий секс, все знают. А тут поди разбери… — Добрый вечер, — улыбается Георгий. Отабек пристально смотрит ему в глаза, пытаясь прочесть ответ хотя бы на один из своих бесчисленных вопросов. — Добрый. Я спросить хотел… — Спрашивай. — Ты точно по девушкам, а я тебя интересую только как модель для боди-арта? Георгий красиво двигается: плавно встаёт с кровати, легко и бесшумно подходит ближе… слишком близко… вплотную. Опять улыбается, отвечая: — В основном по девушкам. Но мужчины меня тоже иногда интересуют, дракон. Ты готов? Отабек замирает на секунду, потом решительно кивает, на ощупь поворачивая защёлку на двери. * * * В приоткрытое окно врывается ветер, ещё слишком холодный, но наконец-то начинающий пахнуть весной. Теребит занавеску, трогает брошенные на стол перепачканные кисти, обдувает разгорячённую кожу, не давая уснуть. У Отабека на щеке оранжево-золотая полустёртая полоса, на животе переплетаются волшебные травы, зелёные с тёмно-синим и пурпурными цветами тут и там, а на спине… Там, наверное, теперь сплошное пятно не пойми какого цвета. И простыни тоже уделанные. И завтра им с Георгием точно выпишут штраф за порчу гостиничного имущества. Но это — завтра. — О чём ты думаешь? — Георгий осторожно касается плеча — там, где устроилась саламандра. — Да так, ни о чём конкретном. Тренер мне башку оторвёт. Потому что я до сих пор не знаю, что катать завтра на показательных, и вообще забил на это дело. — А чего там думать? Дракона катай. — Я это пёстрое убожество… — начинает Отабек, но Георгий прижимает палец к его губам. — Так не этого. Найди штаны какие-нибудь чёрные в обтяг, и чтобы для проката сгодились. А чешую я тебе сам нарисую. Потрясающий будет дракон. Отабек и не сомневается. Всем драконам дракон будет. Правда, тренер не одобрит, наверное… да пусть хоть оборётся. А зрителям наверняка понравится. Самому Отабеку уже нравится, хотя он пока смутно представляет, что получится в итоге. Но музыку другую надо. Жёстче, ритмичней, а не эту тягучую, как смола… Прикрыв глаза, он сонно наблюдает, как Георгий поднимается, чтобы убрать со стола небрежно брошенные краски. Кожа у него светлая, и оттого следы на спине кажутся ярче, будто вправду от драконьих когтей. — А найди мне ту сказку, — просит Отабек. — Ну, про дракона и принца, которые вместе свалили из замка, оставив принцессе сокровищницу и коня. — Извини, не могу, — Георгий безмятежно улыбается в ответ. — Я её придумал.