Спасай меня

Рисуя по коже из шрамов узоры, Я падаю, но не спасай меня, слышишь?

Иногда Чуе кажется, что роль психотерапевта как раз для него. Не каждый может подобрать правильные слова, чтобы помочь человеку. А ему удается. Дадзай снова заперся в ванной, закрыв дверь на замок. И даже догадываться не нужно, чем он там занимается. В последнее время Осаму перегибает палку со своими суицидальными замашками, чем изрядно расшатывает нервную систему Накахары. — Дадзай, выходи… Мафиози устало прислоняется к двери, когда ноги подкашиваются от страха. Он боится увидеть окровавленные руки Дадзая, бездыханное тело, покрытое старыми бинтами, посиневшие губы, которые не успел поцеловать. При этих мыслях Чую передергивает. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, — умоляет он, срываясь на крик. За дверью мертвенно тихо, и дрожь пробивает еще сильнее. Он старается взять волю в кулак и унять панику, однако сердце не слушается и так и норовит вырваться из груди. Желание выбить эту чертову дверь стремительно нарастает, но руки предательски дрожат. — Уходи, — слабо подает голос Дадзай. Чуя не выдерживает и со всей силы ударяет по замку, ломая его вдребезги. Дверь легко поддается, и, подавив страх, он врывается в ванную. Кафель и раковина забрызганы кровью. Сам Дадзай, дрожа всем телом, лежит в холодной воде, поджав колени к груди и склонив голову набок. Изрезанные руки обхватывают плечи, пальцы судорожно сжимают лезвие. Такого пустого и безжизненного взгляда Чуя еще не видел, тем более у, казалось бы, всегда безмятежного Осаму Дадзая. Накахара делает к нему неуверенный шаг, затем второй, еле держа равновесие, и садится на корточки около облупившейся ванны. В воде растекается бордовая жидкость, от вида которой сердце уходит в пятки, но Чуя не показывает страх. Это ведь Дадзай — придурковатый, бесящий своим вездесущим юмором парень, который никак не может повзрослеть. Так почему же Чуя видит его таким — убитым и истерзанным? Накахара осторожно протягивает руку, забирает окровавленное лезвие и откидывает его в самый дальний угол. Больше он не причинит себе вреда. Никогда. Ни за что. Осаму по-прежнему бесстрастно вглядывается в одну точку. Кажется, он даже не заметил, как вошел Чуя. Продрогшие руки изрисованы кривыми шрамами, которые вряд ли когда-нибудь затянутся. Порезы, выведенные неаккуратно и перекрывая друг друга, занимают почти все пространство от запястья до локтя. Дадзай сидит в одежде, но даже так можно понять, что на руках этот парень не остановился. Невольно возникает желание сбежать, лишь бы не видеть его таким… — Дадзай… ты меня слышишь? — нарушает тишину Чуя, невесомо касаясь предплечья. Хочется вытащить его из этой леденящей воды, но Осаму специально забивается в угол ванны, не давая дотронуться до себя. Сломанный, уставший от жизни ребенок не желает, чтобы его спасали. — Чуя, пожалуйста, оставь меня. Взгляд, в котором давно иссякает жизнь, устремляется на мафиози, и только теперь Чуя замечает темные круги под глазами. Губы действительно теряют живой оттенок, а искалеченные руки безвольно опускаются в воду. Нет, его надо вытаскивать. — Я не хочу твоей смерти, — неожиданно откровенно говорит Чуя, — что бы ни произошло, пожалуйста, не отталкивай меня. Он наклоняется над ванной, стискивает Осаму в объятия, ощущая, как тонкая рубашка промокает до нитки, и пытается вытянуть из холодной воды. Дадзая заметно трясет, но при всем при этом он сопротивляется, не позволяя сдвинуть себя с места. — Я хочу умереть, Чуя, отпусти, — на глаза наворачиваются слезы, и суицидник больше не может контролировать дрожь в голосе. Конечности немеют от холода, лишь теплые руки Чуи согревают озябшее тело. Дадзай постепенно ослабевает, и Накахара пользуется этим, аккуратно прижимая его к себе и стаскивая на пол. Намокшая рубашка покрывается пятнами крови, когда Осаму обвивает шею руками. Но сейчас это не важно. Мафиози путается в движениях, нервно надкусывает губу, прислушиваясь к рваному дыханию Дадзая, и осознает, что подоспел вовремя. Пульс слышен, дыхание хоть и обрывистое, но в норме. Он ловит на себе растерянный взгляд карих глаз и облегченно выдыхает. Дадзай жив и не умрет, пока жив Чуя. Как бы это эгоистично ни звучало, он не позволит ему умереть. Руки Осаму, рассеченные глубокими порезами, не перестают дрожать, и рыжий бережно прижимает их к груди. — Никогда, слышишь? Больше никогда ты не сделаешь себе больно. Накахара целует его в заледеневшие губы, и Дадзай отвечает, вцепившись в запачканную рубашку. Страшно представить, что этого поцелуя могло и не быть. Влажные губы касаются щеки Осаму, и, наконец, мафиози просто утыкается носом в его плечо, крепко обнимая и боясь потерять. Дадзай беспомощно вздрагивает и надломанно улыбается. Он весь промерз, отчего сильнее жмется к груди Накахары, зарываясь в мягких волосах. — Мне нужно поискать бинты, — отстраняется Чуя, когда вид истерзанных рук становится невыносимым. Он пытается встать, но Дадзай дергает за рукав, останавливая и возвращая к себе. — Нет, пожалуйста, останься, мне очень плохо, — на одном дыхании произносит Осаму, и Чуя присаживается рядом, отбрасывая посторонние мысли и обвивая рукой израненное запястье. — Черт, Дадзай, зачем ты так с собой?.. — не удерживается он от вопроса. Накахара снимает с крючка полотенце и туго обвязывает истекающую кровью руку. Осаму молчит, лишь плотнее жмется к нему. — Я устал. А еще… мне холодно. И ужасно одиноко. Такое чувство, будто я уже давно мертв… Дадзай говорит обрывками, словно не желая сказать чего-то лишнего. И Чуя не просит подробностей, просто поняв, что нужен ему сейчас, как воздух. Неудавшийся самоубийца выглядит потрепанным и слабым, без сопротивления дает осмотреть изувеченные руки, кривится, когда Чуя случайно задевает раны, и непроизвольно вздрагивает. — Двадцать два. — Ч-что? — не понял Дадзай. — Ты нанес себе лезвием двадцать два пореза на одной руке, когда мог просто поговорить со мной. — Чуя, ты не должен меня спасать. — Нет, мать твою, я должен. Если ты себя спасти не можешь, почему я должен стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь? Я люблю тебя. И ты не сможешь этого изменить. Я всегда буду вытаскивать тебя с того света. Потому что…- голос срывается, и на глазах выступают слезы, — ты мне нужен. Без тебя, ублюдок, я сопьюсь нахер. Пусть сам ты этого не осознаешь, но…ты не одинок, Осаму. Обессиленно улыбнувшись, Дадзай закапывается в рыжих волосах и покрывает нежным поцелуем шею. — То есть со мной ты не сопьешься? — с иронией подхватывает он. Вот он — неизменный Дадзай. Даже когда все катится в бездну, он будет шутить и смеяться сквозь боль. — Заткнись! Я тут стараюсь подобрать выражения, а ты все портишь. Тихо усмехнувшись, Осаму убирает с лица напарника назойливую прядь, пачкает кровью бледную щеку и через силу улыбается. И Чуя рад видеть эту улыбку, хоть вымученную и сломленную. Накахара чувствует, как тело Дадзая обмякает в руках, а кровь не хочет останавливаться. — Нужно в больницу. Он прислоняется к холодной стенке рядом, чтобы перевести дух, и замечает на себе затуманенный взгляд Осаму. — Совсем необязательно. Кровь остановится, наверное. Прошло минут семь от силы… — Да, и поэтому ты выглядишь так, будто сейчас помрешь. На моих глазах, — от этих слов Чуе самому становится не по себе, — нет, блять, нужна помощь. — Ну Чу-у-у-уя. — Ты идиот, знаешь? Я понимаю, что тебе может быть плохо и ты не всегда ходишь с глупой улыбкой до ушей, но это несправедливо. Ты ведь мог позвонить мне, или…да вариантов много. Неужели обязательно было вскрывать вены? — Прости. Но мне правда не стоило тебя втягивать. Чуя не может произнести ни слова, потому что злится, потому что любит Дадзая и потому что очень боится его потерять. И если Дадзай захочет уйти, то уж лучше он последует за ним, чем останется в этом скучном мире без его глуповатых улыбок и несмешных шуток. — Дадзай? — Чуя сам не замечает, как с губ слетает его имя, — если ты захочешь как-нибудь причинить себе вред… то, пожалуйста, — он закатывает мокрый и оттого прилипший к коже рукав, — делай это на моей руке. Осаму ошеломленно смотрит на оголенную руку, затем в синие потускневшие глаза и с легким укором толкает его в бок. Подбираясь к краю прозрачной ткани, он ласково проводит пальцами по чистой коже и вновь одергивает рукав Чуи до запястья. Даже представить больно, чтобы на нежном бежевом расцвели яркие кровавые узоры. Дадзай тянется за новым поцелуем, и Накахара наклоняется ближе, переплетая свои пальцы с чужими. — Что за заскоки, Чуя? У тебя красивые руки, которыми ты сможешь поддержать еще не одну жизнь. — Так почему же ты постоянно пытаешься умереть, если я мечтаю поддерживать только твою? Дадзай не отвечает и, кажется, виновато смотрит в пол. — Я не вижу смысла в жизни, построенной на насилии и несправедливости. Я воплощение зла, и все, что делаю в этом мире, — убиваю. Чуя, в моем существовании вообще есть какой-то смысл? Накахара молчит, не выпуская его руки. Он знает ответ. Знает, но не хочет озвучивать. — Можно я буду твоим смыслом жизни? — наконец произносит он. Смятенно взглянув на него, Дадзай широко раскрывает глаза и растягивает губы в неловкой улыбке. — Может быть, — неуверенно продолжает Чуя, — ты действительно не найдешь смысл жизни… но если мы будем постоянно гнаться за ним, то не успеем пожить. Смысл обретается сам собой и у каждого свой, просто зачастую его не видно. Я не тот, кто должен учить тебя жизни, но искать его среди хаоса и разрухи бесполезно. Так ты сам роешь себе могилу и, кажется, почти вырыл. Однако если он тебе так необходим и как-то поможет жить дальше, то… можно я стану твоим смыслом жизни, Дадзай? Прозвучало неожиданно искренне, и Накахара краснеет от собственных слов. Только сейчас до него доходит, что он неосознанно крепко сжимает тонкую кисть Дадзая и кусает губы в кровь. Страшно услышать отказ и быть отвергнутым, хоть внутренне мафиози понимает абсурдность своих мыслей. — Это предложение? А где кольцо? — актерствует Осаму и смеется так, будто ничего не произошло. — Нет, придурок, это твоя психотерапия! — Я согла-а-асен! — с энтузиазмом протягивает Дадзай и получает смачный подзатыльник, — ау, ладно-ладно, мой смысл жизни… Он тянется к губам Чуи и целует в их уголок так нежно и почти невесомо, словно боится навредить. Пальцы утопают в рыжих шелковистых прядях, горячее дыхание обдает шею, и по коже пробегают мурашки. Взгляд Чуи скользит по небрежно обвязанной руке на своем предплечье, и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, он старается непринужденно улыбнуться. Дадзаю нужна эта улыбка. Очень-очень нужна. Каждым касанием Осаму благодарит, каждым поцелуем любит. Как бы плохо на душе ни было, очень важно, чтобы рядом оказался тот, кому не все равно, кто удержит от падения и не даст свернуть с пути. И таким человеком является Накахара Чуя — тем самым непостижимым смыслом жизни. Он умеет подбирать слова и скорее сам уйдет на дно, чем отпустит Дадзая. Иногда Чуя представляет мир без них и тут же открывает глаза, потому что он кажется бессмысленным, нескончаемым кошмаром, в котором царят тоска и фальшь. Всю жизнь Дадзай ищет причины умереть и, наверное, поэтому их находит. Но вот он целует свою единственную причину жить и понимает, что все остальное не имеет значения. Проблемы кажутся решаемыми, когда есть тот, с кем можно их разделить, и впервые чувство одиночества замещается чем-то большим, светлым и придающим силы сражаться. — Ты просишь меня жить? — Нет, я прошу тебя не умирать.