Too hard

То, что Отабек какой-то другой, что он отличается от окружающих, Юра понял еще тогда, когда он приехал спасти его от его ангелов. Сам словно ангел-хранитель. В черной кожанке и на байке. Только вот Плисецкий не понимал, зачем ему, Отабеку, это нужно. Почему он? Чем Плисецкий отличался от других для Алтына? Юра знал, что он эгоист, что он в лепешку разобьется, но возьмет золото, что он до сих пор в глубине души зол на Виктора. И Юра понимал, что эта ситуация с Никифоровым была еще одной каплей в море недоверия к окружающим. Лучше одному. Так спокойнее. Тем более если не особо близкий человек может нарушить данное тебе обещание, сделав тебе больно, то что тогда будет, если напороться на такое со стороны человека, которого ты подпустил к своему сердцу? Юра не горел желанием узнать, насколько это больно и хуево, поэтому принял стратегическое решение не сближаться вообще ни с кем. Кроме дедушки. Но это семья, это понятно. Это можно и безопасно. А вот окружающие со всеми их предательствами, неумением и нежеланием слушать и слышать - нет. Около тропы попыток завести с ним хоть какие-нибудь отношения Плисецкий поставил табличку "На хуй - это туда". Куда туда? Юре откровенно похуй. Главное, подальше от него. Он уже полностью настроил себя таким образом. Шкала загрузки дошла до ста процентов, как вдруг это преследование фанатками и внезапное спасение с не менее внезапным последующим откровением. Шкала загрузки дошла до ста, но Юра не успел нажать "ОК". Так он и остался с Отабеком-вроде-как-другом-но-это-не-точно-помогите-что-происходит-Алтыном в каких-то странных отношениях. Юра не мог понять, что он чувствует по этому поводу, хочет ли он этого, нужно ли оно ему. Точнее, себе он вынужден был признаться в том, что да, блять, он хочет. Чертовски хочет доверительных отношений с человеком, который будет его понимать, который не будет считать его ребенком и который будет рядом, когда ему, Юре, понадобится. Но он не был готов сбросить свои загрузившиеся настройки и пуститься во все тяжкие. И эта какофония чувств разрывала Плисецкого, давала ему понять, что выбор-то делать все-таки придется. "ОК" или "ОТМЕНА". Решать только самому Юре, потому что советоваться по этому поводу он точно ни с кем не может. Это не последовательность прыжков и дорожка шагов, которую он мог показать тому, чей авторитет в фигурном катании признавал, спокойно выслушать его советы и поправки и решать, что делать. Это тот вопрос, от ответа на который зависит то, как он, Юра, будет жить дальше. Продолжать закрываться ото всех или рискнуть и впустить в свою душу человека, который ворвался в его жизнь неожиданно, принеся с собой ворох чувств, эмоций и сомнений. Плисецкому становилось страшновато, когда он осознавал, что, когда дело касается Отабека, он не может назвать себя эгоистом. Что это тот человек, который не только может быть рядом, когда Юра будет нуждаться в нем, но и тот, ради которого Юра сам, не задумываясь, пожертвует своим временем, какими-то удобствами и бог знает чем еще. Юра не думал над этим слишком долго. Это осознание пугало его до ощущения разрастающегося в груди жгущегося кома. И вместе с этим он понимал, что может пожертвовать для Отабека многим, но так и не решается открыться перед ним, не решается выбрать кнопку. Иногда он думал, что это глупо, и тогда ему казалось, что он вот-вот примет одно из самых важных решений в своей жизни. А иногда он ощущал, что все идет так, как надо: они с Отабеком поддерживают связь, он может чувствовать охватывающее его тепло при виде Алтына, он может изредка любоваться им, пока тот не видит, может оказывать ему поддержку и наслаждаться тем, что все именно так. Но стоит в его сознание прокрасться мысли о некоей абсурдности ситуации, о том, что он, возможно, уже сделал выбор, как Юра с почти что первобытным ужасом шикал на эти мысли, чтобы они свалили из его головы как можно скорее. Он обязательно разберется с этим. Просто не сейчас. Не тогда, когда Отабек обнимает его, прижимая к себе чуть дольше, чем это обычно делают друзья. Не тогда, когда он смотрит в его, Юрины, глаза с такой теплотой, что Плисецкому кажется, что он готов абсолютно на все, лишь бы она никуда не исчезала. Он сделает все что угодно ради человека, который заставляет его чувствовать себя вот так. Так хорошо и таким напуганным и запутавшимся в собственных чувствах. Но обычно именно на этом моменте его второй раз добивала мысль о том, что кнопка уже нажимается, и он каждый раз одергивал себя, с силой прорываясь сквозь эту пелену ощущений от близости Отабека. Одергивал, потому что все еще было страшно. Было и стыдно перед Алтыном, потому что он ни разу не давал повода усомниться в себе, потому что Юра ни разу не получал от него не то что ножа, тычка в спину. Но Плисецкий ничего не мог с собой поделать. Страх быть раздавленным от разрыва отношений, страх разочарования и последующей боли оказывались сильнее раз за разом. Алтын молча принимал это, стараясь понять его, и никогда не упрекал в том, что между ними происходит. Порой Юре казалось, что лучше бы он сорвался и высказал ему все. Тогда сорвался бы и сам Юра, и многое бы прояснилось. Но нет, раз за разом Отабек молчал, и раз за разом Плисецкий чувствовал себя все более хуево. Эмоции, копившиеся в нем столько времени и в таком количестве только чудом не перерастали в нервные срывы. Возможно, из-за того, что Юра позволял себе отпускать их по ночам, судорожно впиваясь пальцами в подушку и пряча мокрое от слез лицо от самого себя. Но Юра об этом, конечно, никому не расскажет. Плисецкий чувствовал, что с каждым разом, как он встречается с Отабеком, разговаривает с ним, обнимается, улыбается, в з а и м о д е й с т в у е т, откладывать выбор, откладывать разбор себя становится все труднее. Он чувствовал, что должен решить. И уже не только ради себя, но и ради Отабека. Потому что Юре точно давали понять, что к нему привязались. Что он стал дорог. Что Алтын не хочет его терять. Отабек никогда не произносил это вслух, но ясно доносил это своими поступками, действиями и отношением. И Юра каждый раз давил тяжелый ком в горле, когда чувствовал, что должен ответить. А ответа еще не было. Возможно, ответа бы не было еще долгое время, пока Юра бы не выжал из себя все соки, изводя себя этим, но в один момент Плисецкого, словно острая стрела, пронзило осознание того, что он, блять, и так уже давным-давно привязался к Отабеку. И так уже достаточно открылся ему. И так уже впустил его в свой мирок, подарив место в своем сердце. Отабек стал частью его мира, без которой Юра не может представить своей жизни. Ком в горле проглотить не получилось. Плисецкий буквально утопал в своих чувствах, пытаясь выкарабкаться и перестать задыхаться. Внутри все сжималось в тугой комок, не дающий вздохнуть, горячие слезы непрерывным потоком скатывались по его щекам, и где-то глубоко в груди пульсировало нечто, что секундой позже отдалось в его мозгу простой мыслью. Я люблю Отабека. Юру словно со всей силы ударили в солнечное сплетение, заставив отшатнуться назад и прикрыть лицо руками. Переставая контролировать слезы и давая волю всхлипам, он бессильно опустился на колени и положил руку на мраморную плиту. Юра любит Отабека. Вот только Отабек в ответ на это признание больше никогда его не обнимет.