Обещание

-1-

— Юнги-я, передай мне специи… Господи, Джун, кто разрешил взять тебе в руки нож? Аккуратно и без резких движений положи его на место, пока никто не пострадал… Тэхён-а! Я все вижу, хватит таскать за моей спиной рисовые пирожные! Идите с Чонгуком в гостиную и займите себя чем-то полезным. Великодушно разрешаю прибраться. Сокджин носится по кухне хорошо организованным вихрем, умудряясь выполнять сразу несколько дел одновременно и параллельно раздавать указания. Плита заставлена кастрюлями и сковородками, везде что-то шкварчит, шипит и булькает, наполняя воздух дразнящими ароматами. — Ну, хё-о-о-он, — капризно хнычет младший Ким, — мы уже вылизали все до кристального блеска. Чего ты наседаешь? Это еще одно Рождество, которое мы справляем вместе, ничего особенного. — Не умничай! — безапелляционным тоном отрезает Сокджин. — Я люблю этот праздник и хочу, чтобы все как всегда было идеально. Украшения развесили? Во дворе тоже? — Да, мамочка! Санта не сможет пройти мимо, увидев все это великолепие, — бойко отзывается Чонгук, вставая по стойке смирно и салютуя рукой. Сокджин в шутку замахивается, но мальчишка, обладающий недюжей сноровкой и кошачьей изворотливостью, ныряет под его руку и отскакивает в противоположный угол. — Смею заметить, ты сегодня очаровательно выглядишь в этом розовом фартуке, нуна, — на лице Чонгука появляется хорошо знакомое проказливое выражение, и он растягивает губы в хитрой улыбке; нос морщится, делая его похожим на забавного крольчонка. — Хоби, твой племянник стал слишком дерзким, надо бы укоротить его не в меру длинный язык. — Эй, — Тэхён как обычно встает на защиту друга, забавно выпячивая грудь, — нечего на чужие языки заглядываться. — Твой юркий братец тоже не отстает, смею заверить, — бросает через плечо Намджун, не отрываясь от очередного поручения: тщательно промыть купленные накануне морепродукты. — Вот-вот, — встревает Хосок, благодарно кивая, — в отсутствии Чимина он совсем осмелел. — Эй, мы еще здесь вообще-то, — в унисон выкрикивают Тэхён с Чонгуком. — Ой, идите уже куда-нибудь, если не хотите помогать с ужином. От вас у меня начинается мигрень, — Сокджин манерно вздыхает, сдувая челку со лба. Юнги провожает взглядом поспешно ретировавшихся с поля боя сорванцов и тихо смеется. — У кого-то хорошее настроение? — Хосок приподнимает брови, отрываясь от процесса нарезания моркови. — Может, тогда присоединишься, раз уж ты такой воодушевленный? Юнги, неопределенно хмыкнув, переводит взгляд на красноволосого парня. Они с Намджуном и Хосоком знакомы еще со старшей школы, вместе переехали в Сеул, где уже в их жизни вошел Сокджин в довесок с двумя шумными и чрезмерно активными младшими братьями. Из них получилась неплохая команда, а с течением времени они и вовсе стали считать себя полноценной семьей. У них даже появились свои маленькие ритуалы, например, каждое Рождество собираться в фамильном коттедже Сокджина, устраивать друг другу вечеринки-сюрпризы, причем повторяться было строго запрещено, каждую пятницу рубиться в компьютерные или настольные игры… Одним словом, они практически не расставались друг с другом. — Вынужден ответить отказом, — Юнги тянется к хрустальной вазе с фруктами, цепляет длинными пальцами сочное зеленое яблоко и жадно в него вгрызается. — У меня… эти дни. — Какие еще дни? — Такие, когда тело ломит, готовка вызывает зуд и жжение, а еще… — Да забей ты на него, — фыркает Намджун, разгибаясь над раковиной и отправляя в миску последнего осьминога. — Какой с него спрос, когда он для себя-то ленится простой сэндвич организовать. — На самом деле, я хорошо готовлю. Но это требует затраты слишком большого количества энергии. — Да-да, все мы знаем, как ты не любишь перетруждаться, — Хосок отправляет одну оранжевую дольку в рот и одновременно с Намджуном апатично цедит, — «в следующей жизни я хочу переродиться в камень, чтобы я мог никогда не двигаться…». — Серьезно, это ж идеальный вариант. Просто вдумайтесь, — Юнги мечтательно прикрывает веки. — Как хорошо, что Чимин, наконец, приезжает! Только он способен хоть как-то расшевелить нашего дедулю, — Хосок качает головой и откладывает нож в сторону. — Вообще, он молодец. Свинтил в Штаты, пока мы тут задницы морозим. Мне тоже необходим культурный обмен! — Я думал, тебе нравится проводить с нами время на Чеджу, — Сокджин загружает посудомоечную машину, после чего с обидой смотрит на Хосока. — Хён, не кипятись. Здесь реально круто, я счастлив, что нахожусь в вашей компании, все дела… Но порой безумно хочется разнообразия. Поэтому я бы с радостью поменялся с Чимином местами. — Хоби, тебя послушать, так он развлекаться туда поехал, — Юнги скрещивает руки на груди, выглядывая в окно. — Да-да, танцы — его жизнь, он упорно трудится, не спит, не ест, бла, бла, бла. Просто когда я учился, мне такой возможности не представилось. До сих пор не понимаю, Джин, как ты согласился на эту авантюру с твоей гиперболизированной опекой? — Хосок недоуменно чешет затылок, попутно разминая затекшую шею. — А что я? Такой шанс выпадает нечасто, и раз его пригласили учиться заграницу, кто я такой, чтобы мешать? Он действительно талантлив и заслуживает урвать свое место под солнцем, — бубнит Сокджин, помешивая деревянной ложкой тушащиеся овощи. — Я, правда, очень переживал, но стажировка, наконец, закончилась и… О боже, я совсем забыл про свинину! Если она пригорела, я сойду с ума! Сокджин бросается к духовке, причитая и воздавая молитвы всем известным богам. — Джин-и, расслабься, — Намджун заботливо обнимает его за талию, когда тот убеждается, что опасность миновала и с мясом все в порядке. — Я понимаю, ты волнуешься, но он будет счастлив уже просто от того, что окажется в кругу семьи. — Джун прав, — Юнги приподнимает кончики губ. — Чимину плевать на всю эту мишуру, он ценит другие, более важные и скрытые от глаз вещи. Сокджин благодарно улыбается, позволяя Намджуну притянуть себя ближе, и кладет голову на его плечо. — Вы с ним по-прежнему общаетесь? — Да, но в последний год довольно редко списывались. Он занят репетициями и тренировками, у меня свои сложности. — Интересно, — тянет Хосок, ехидно поглядывая на Юнги, — его детская влюбленность не прошла? Помните, как Чим-Чим бегал за ним, буквально в рот заглядывал? — Хватит, Хоби, ты о моем брате говоришь, — Сокджин выпутывается из объятий Намджуна и вновь возвращается за привычное место у плиты. — Ты его один раз уже крупно подставил с Тэ. Надеюсь, в этот раз подобной неловкости не повторится, или я самолично тебя кастрирую садовыми ножницами. — Уоу-уоу, принцесса, успокойся, — Хосок поднимает руки вверх, невинно округляя глаза. — Не обижу я твоего хомячка… Но все равно вы должны признать, что это было забавно. — Не могу согласиться, — в голосе Юнги звенят стальные нотки. — Ты не представляешь, в какое щекотливое положение меня поставил. — Хён, — Намджун снимает с конфорки внушительных габаритов кастрюлю (готовить Сокджину приходится немаленькими объемами, чтобы прокормить самопровозглашенное и весьма прожорливое семейство), — вы же все уладили. Он был мелким несмышленышем, и ты поступил очень мудро, при этом сохранив дружбу. — Знал бы ты, какое обещание он с меня взял… — тяжело вздыхает Юнги. — Этот мелкий поганец умеет вывернуть любую ситуацию в свою пользу. — И о чем же он тебя попросил? — Хосок хитро прищуривается. — Учти, я очень рассчитываю услышать какую-нибудь пошлость. — Да пошел ты, Хоби! Не твоего ума дела, — отчего-то злится Юнги. — Как бы там ни было, — Сокджин пробует на вкус рагу и, удовлетворенно причмокнув, продолжает, — если он не забыл тебя, точнее, если его чувства к тебе не остыли, будь любезен проявить тактичность. — Дерьмо, хён! Когда я вел себя по отношению к нему нетактично? Да меня к лику святых можно причислить, когда я с ним. Он же наивный ребенок, черт вас дери! — Ты помнишь его ребенком, — философски изрекает Намджун, — но он уже большой мальчик. — И что? Я имею в виду, это же Чимин… щекастое недоразумение, вечно путающееся под ногами, — Юнги обводит возмущенным взглядом притихших приятелей. — Он может и изменился, но мое отношение к нему не поменяется, потому что он навсегда останется в моих глазах пятнадцатилетней занозой в заднице. — Как скажешь. Они безразлично пожимают плечами и возвращаются к своим делам, а Юнги отворачивается к окну, погружаясь в воспоминания пятилетней давности.

-2-

Юнги понимает сразу, как только его глаза упираются в щекастого пухлого паренька, что тот подпортит ему порядочное количество нервных клеток, поэтому сразу занимает отстраненно-оборонительную позицию, граничащую с тотальным игнорированием. Но не обращать внимания на Чимина просто невозможно. Он категорически не принимает отсутствие интереса к своей персоне, всеми мыслимыми и немыслимыми способами пытаясь получить желаемое — тут уж парой фраз отделаться просто невозможно. Его так много, словно внутри этого нескладного тельца проживает несколько личностей, одна другой хлеще. Юнги убежден, что его апатичность и леность плохо сочетаются с неуемной энергией и добродушием сводного брата Сокджина. А он, как назло, раз зацепившись взглядом за хмурого и неразговорчивого хёна и разглядев что-то любопытное для себя, уже не желает отстать и принимается бегать за Юнги хвостиком, постоянно кружится рядом, восхищенно заглядывая в глаза и тараторя без умолку. Он становится его тенью. Каждый раз, чувствуя легкое покалывание в затылке, Юнги знает, что, обернувшись, он увидит Чимина, который ничего не ответит на недоумение, написанное на лице Юнги, а просто мило улыбнется, смахнет упавшую на глаза челку и продолжит пялиться дальше. Со временем Чимин учится понимать Юнги, подстраиваться под его настроение, мгновенно считывать малейшие эмоции и также быстро на них реагировать. Он больше не шумит в его присутствии и старается вести себя по возможности спокойно. Правда, порой буйный нрав прорывается сквозь тщательно выстроенную плотину показной невозмутимости, но Юнги уже не раздражается по этому поводу. К тому моменту они заметно сближаются. Что вообще может быть общего у пятнадцатилетнего мальчишки, из которого наивность и человеколюбие бьют через край, и двадцатилетнего парня, довольно рано постигшего суровую правду жизни? Юнги и сам не в состоянии ответить на этот вопрос. Но факт остается фактом: Чимин подобрался к нему на очень близкое расстояние. Юнги постепенно начинает нравиться делиться мудростью со своим маленьким донсэном, ненавязчиво оттачивать грани его формирующейся личности, наблюдать, как он медленно преображается, расправляя крылья. Юнги чувствует себя учителем, духовным наставником, если так можно выразиться. Всегда приятно осознавать, что ты имеешь на кого-то такое сильное влияние. Даже Джин не пользовался столь высоким авторитетом у Чимина, каким смог заручиться Юнги. Да, это однозначно приятно, но требует огромной осторожности и ответственности. И он очень аккуратен, так как Чимин отличается какой-то болезненной чувствительностью и ранимостью. Он легко может обидеться на любой пустяк, расстроиться из-за глупой мелочи, которые в глазах Юнги и яйца-то выеденного не стоят, а потом долго переживать, терзая себя изнутри, не желая говорить, что так сильно его тревожит. Но Юнги всегда удается его разболтать, он на интуитивном уровне распознает, на какие кнопки нужно надавить, чтобы эта диковинная шкатулка с секретом распахнулась и явила свои тайны. Зная эти особенности его характера, Юнги удерживается от резких замечаний и грубых подколок, довольствуясь лишь легким дружеским подтруниванием, которое обычно свойственно отношениям ранга «старший-младший». Это обстоятельство вызывает удивление со стороны остальных членов их компании, потому что Юнги не относится к типу деликатных людей, живя по принципу «говорю, что думаю». Его отличительной чертой всегда была поразительная, беспринципная прямолинейность. Но с Чимином Юнги ведет себя иначе: гораздо мягче, лояльнее, добрее. Он объясняет это тем, что мальчик напоминает ему младшего брата, которым он всегда хотел обзавестись, но родители никогда не разделяли его энтузиазма по этому поводу. Спустя полтора года, Юнги замечает неладное. Чимин претерпевает странные метаморфозы, становится более робким и застенчивым в его присутствии. Он всегда был склонен к излишней тактильности, но отчего-то перестает виснуть на Юнги как раньше. На смену крепким порывистым объятиям, которыми он его по обыкновению одаривал, приходят редкие, почти невесомые касания. Прежде проказливый, веселый взгляд эволюционировал в пристальный, порой тяжелый, с налетом грусти и некой недосказанности взор. Эта резкая перемена очень беспокоит Юнги, остальных же забавляет, что приводит к появлению огромного количества шуточек, сводящихся к одной единственной мысли: Чимин влюбился. Но он не придает значения этим издевкам и собственным подозрениям, предпочитая закрывать глаза на назойливо маячившую на горизонте проблему. Вплоть до того момента, когда во время очередного совместного киновечера, сопровождающегося выпивкой и развязными беседами, порядком накидавшийся Хосок, заостривший внимание на Чимине, который слушает пьяные разглагольствования Юнги с открытым ртом, а позже, мягко улыбнувшись, кладет миниатюрную ладошку на его колено, вдруг не выдает: — Боже, Чимин-а, ты хоть бы так сильно не палился, что ли? — А? — мальчишка растеряно поворачивается к Хосоку, все еще пребывая в задумчивости. Тут уже подключается Тэхён, обожающий доставать брата по поводу и без. — Да ладно, Чим-Чим, ни для кого не секрет, что ты втюрился в Юнги-хёна по уши и ночи напролет пускаешь на него слюни в подушку. Наступает гулкая тишина. Сердце Юнги колотится так отчаянно, что возникает желание пробить рукой грудную клетку и вырвать жалкий комок мышц. — Ну, вы и дебилы, — хрипло отзывается Юнги, краем глаза замечая, как Чимин подскакивает на ноги и вылетает из комнаты со стремительностью пули. — Последние остатки мозгов и те растеряли? — Ну, а что такого? — Намджун невозмутимо пожимает плечами, перехватывая хмурый взгляд Сокджина. — Он действительно в тебя влюблен. Неужели, сам не замечал его жадные взгляды в свою сторону? — Заткнись, Джун! У Юнги от всей этой внеплановой драмы начинает болеть голова, еще Сокджин царапает его своими пытливыми глазенками. Неужели он считает, что Юнги способен на что-то недостойное? — Джин, уверяю, я бы никогда даже в мыслях себе не позволил… Он же совсем ребенок! — Расслабься, — Сокджин тяжело вздыхает, вертя в руках бутылку пива. — Я знаю, что ты ничего плохого не сделал и ни за что не сделаешь. Просто Чимин слишком сильно привязался. Но тебе нужно с ним поговорить, объяснить ситуацию. Я не хочу, чтобы он из-за этого страдал. Как будто Юнги к этому стремится. Он вообще не рад, что эта тема была затронута, причем так некстати, потому что до последнего питал надежду, что Чимин одумается, что это лишь временное помутнение, учитывая его возраст. Но ящик Пандоры открыт, и ему не остается ничего, кроме как попытаться если не сгладить, то хотя бы уменьшить нанесенный ущерб.

***

Юнги робко стучит в дверь и, не дождавшись ответа, неуверенно тянет за ручку, заглядывая в полумрак спальни. — Эй, Минни, можно войти? Это прозвище дает ему Юнги. Однажды слово просто срывается с губ, повисает в воздухе, а потом прочно приклеивается к Чимину, закрепляясь за ним на долгие годы. — Нет, я не хочу… не хочу видеть тебя сейчас, — тихий, едва различимый шепот доносится из-под толстого одеяла, в которое он замотался, укрывшись, как в коконе. Чимин всегда так делает, когда бывает чем-то расстроен. — Пожалуйста, хён, уходи. — Не могу, малыш, есть серьезный разговор, — глухо отзывается Юнги, переступая через порог. Только вот как к нему подступиться? С чего начать? Что вообще он должен сказать? Впервые Юнги настолько расфокусирован и понятия не имеет, как подбодрить парнишку. Весь словарный запас будто выветрился из головы, оставив после себя лишь звенящую пустоту. — Это обязательно? Чимин плотнее запахивает одеяло и начинает монотонно раскачиваться из стороны в сторону. — Да, обязательно. Если ты, конечно, не хочешь испортить нашу дружбу. Мальчик замирает, но уже через пару минут перед Юнги мелькает темная лохматая макушка, которая вскоре сменяется красным, как помидор, лицом. Чимин все еще избегает зрительного контакта, но хотя бы выражает готовность к общению. — На самом деле, я сам хотел признаться тебе, но Тэ как обычно все испортил. — Минни, — Юнги подходит ближе, опасливо присаживаясь на краешек кровати, — это не новость для меня. — Ты знал? — наконец, карие глаза взлетают вверх, расширяясь от удивления. — Но… — Да, знал. И наверно было ошибкой с моей стороны, что я проигнорировал это и не решился обсудить сразу, — Юнги виновато улыбается, пряча руки в карманах теплой толстовки. — Но ты ведь смышленый парень, и сам прекрасно понимаешь, что я не могу ответить тебе взаимностью. Конечно, я тебя люблю, но не так, иначе… как брата, друга, милого щеночка из зоомагазина по соседству. Ты мне очень, слышишь, очень дорог, и меньше всего на свете я желаю, чтобы ты мучился. — Ты прав. Я все это осознаю, хён, и сам постоянно напоминаю себе об этом, — голос Чимина звучит так жалобно, а вид такой ранимый и потерянный, что у Юнги вновь сжимается сердце, — но ничего не выходит. — Ты пока еще маленький и плохо разбираешься… — А когда я вырасту? — с жаром перебивает его Чимин, зацепившись за начало фразы и не позволяя Юнги довести мысль до логического конца. — Ты о чем? — Ну, представь, что я уже взрослый и признаюсь тебе в любви. Что ты мне ответишь? Его глаза горят каким-то лихорадочным блеском, и Юнги покрывается испариной. Этот шкет шаг за шагом загоняет его в угол, отрезая пути к отступлению. — Чимин-а, это слишком отдаленная и гипотетическая перспектива, — он сдавленно смеется, подмечая разочарование, промелькнувшее на симпатичном личике. — Я серьезно, хён! Скажи мне, пожалуйста, будет ли у меня шанс на взаимность тогда? Чимин неумолимо гнет свою линию, вознамерившись во что бы то ни стало добиться ответа. Юнги всегда восхищало это его качество — упорство в достижении поставленной цели, граничащее с упрямством. — Шанс есть у всех и всегда, в этом вся прелесть жизни, — туманно отзывается он. — Это ничего не проясняет, хён. Чимин капризно стукает его кулаком в плечо и пускает в ход свой излюбленный прием, безотказно действующий на всех в радиусе десяти километров. Его брови ползут вниз, образуя две очаровательные складки на переносице, уголки пухлых губ, дрогнув, повторяют падение, а карие глаза с золотистой кромкой вдоль угольных зрачков являют тот особенный взгляд, превращающий Юнги в беспомощного котенка. — Подлый приемчик, Минни. Но в этот раз он не сработает. «Тогда почему твой голос дает трещину и скрипит как просевшее колесо, дубина?». Выражение становится еще более жалостливым и просящим. Юнги напряженно размышляет, отчетливо понимая, что единственное верное решение — капитулировать, согласившись на все требуемые условия. А позже зализать раны, смириться и продолжить надеяться, что со временем парнишка это перерастет. Но проигрывать поединок взглядов желторотому юнцу весьма неприятно, поэтому Юнги продолжает бороться. — Чимин-а! Прекращай на меня так смотреть! Он молчит, для пущего эффекта вжимает голову в плечи и подтягивает к груди острые коленки, являя образ святой невинности. — А-а-а, что б тебя, несносный мальчишка! Так и быть, — Юнги обреченно вздыхает, — твоя взяла, Минни. Но я все равно не могу ответить. Давай, мы вернемся к этой теме, когда… м-м-м, когда ты станешь легальным? — Идет! — Чимин лучезарно улыбается, крайне довольный собой. — Тогда пообещай мне еще кое-что, хён. — Боюсь спросить, что именно. Головная боль разрастается до размеров настоящей мигрени. Этот пацан однажды загонит его в могилу. — Обещай, что сначала поцелуешь меня. — Что?! Чимин снова краснеет, но спешит внести ясность. — Не прямо сейчас, хён. А потом, перед тем, как… ну, мы поговорим. — Минни, я понимаю, у тебя гормоны играют и все такое, но это уже ни в какие рамки, — Юнги хватает ртом воздух, внутренне сгорая от стыда. — Хватит ломаться, хён. Я готов ждать пять лет. — Четыре с половиной. — Не суть! — Чимин начинает злиться, что является, в принципе, хорошим знаком. — Обещаешь? — Хорошо! Пусть будет по-твоему, мелкий засранец. Ты по кимовской линии унаследовал склонность к манипуляциям? Или это чисто паковская черта? — Думаю, это мое врожденное, — смеется Чимин, после чего, подумав, добавляет, — только по-настоящему, хён. Хочу поцелуй как в тех фильмах, что Сокджин прячет на своем компьютере в запароленных папках. — Минни! — Мне почти семнадцать, хён, взросление — процесс не из легких. — Ладно, противный вымогатель. Будет тебе поцелуй в лучших порнушных традициях, — Юнги потихоньку выходит из себя, раздраженный фактом, что его развели как неопытную школьницу. — А что если за это время ты меня разлюбишь? Колледж открывает огромные возможности… — Этого не случится, — Чимин говорит быстро и с такой уверенностью, что Юнги теряется. — Но все же… — Я сказал, что этого не произойдет, хён. Я готов терпеть, так что и ты меня подожди.

— 3 -

Юнги выныривает из омута воспоминаний и обводит комнату потерянным взглядом, первую минуту не понимая, где и, главное, когда он находится. Из прихожей доносятся тэхёновские визги, а вскоре на кухню залетает взъерошенный Чонгук. — Чимин приехал! Сокджин охает и, отбросив деревянную лопаточку, скрывается из вида, за ним уже в более спокойном темпе следуют Намджун с Хосоком, и Юнги остается один. Он медлит, отчего-то не спеша предаваться всеобщему ажиотажу. Признаться, ему немного страшно. Испуг юркой змейкой скользит вверх вдоль позвоночника и благополучно сворачивается клубком в груди, каменной тяжестью оседая на сердце. Интересно, насколько сильно изменился его маленький донсэн и какие именно коррективы внесли года, проведенные в разлуке? Это коснулось только его внешности? Или также отразилось на характере? Что если он его не узнает? Что если перед ним окажется чужак, с которым его связывает лишь определенный отрезок прошлого? Юнги внутренне сжимается, но берет себя в руки и силой вытягивает в просторный коридор. По пути он оживляет в памяти их переписки в какаоток. Частые и объемные сообщения в начале и редкие, скупые фразы в конце. Куча фото- и аудиофайлов до и сухие рваные обрывки мыслей после. Юнги не мог и до сих пор не может найти объяснение тому факту, что теплая дружеская беседа в итоге свелась к обезличенному официально-деловому общению. Он снова начал курить. А ночами, глядя в потолок, долго не мог уснуть, снедаемый беспокойством и обидой, пока не пришел к выводу: случилось именно то, что он предсказывал — Чимин распробовал студенческую жизнь, завел новые знакомства, и Юнги перестал быть ему нужен. Глупая влюбленность прошла… Ребята сгрудились у входной двери, закрывая Юнги обзор. Он неловко переступает с ноги на ногу, сдавленно кряхтит в кулак, напоминая о своем присутствии. Друзья тут же расступаются, и он медленно поднимает взгляд, чувствуя себя школьником в день ответственного экзамена. Наступает пауза, долгая и напряженная, пропитанная чем-то непонятным, чему Юнги не может дать определение, несмотря на довольно богатый словарный запас. Он не уверен, что такие термины вообще ему известны. — У тебя волосы розовые. Это единственное, что приходит на ум в данный момент. Но когда предложение срывается с языка, он чувствует себя полным идиотом. — Ты как всегда очень наблюдателен, хён. Голос Чимина подобен меду, такой же сладкий и обволакивающий. Он слегка возмужал по сравнению с предыдущей версией, но все равно сохранил налет женственности. Юнги отрешенно рассматривает такие знакомые и в то же время трудно узнаваемые черты. Заострившиеся скулы, плавная линия подбородка, широкие крылья аккуратного носа. Пухлые губы променяли добродушную улыбку на что-то более игривое и дерзкое. Теплые карие глаза тоже видоизменились: они с легким нахальством и небывалой уверенностью смотрят на мир из-под длинных бровей. И что самое печальное — очаровательные щечки, которые любил тискать Юнги, бесследно пропали. — Рад тебя видеть, Ми… Чимин-а. Детское прозвище никак не вяжется со стоящим перед ним юношей, и Юнги запинается за него, как за острый угол шкафа. Ситуация с каждой минутой становится все более неловкой. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу и перейти к следующей части программы, а не топтаться на месте как кучка придурков, Юнги делает шаг вперед, намереваясь обнять Чимина. Но тот поспешно поднимает руку, и Юнги резко замирает, недоуменно косясь на раскрытую ладонь. Значит вот кем они стали друг другу? Обида закипает в груди, горькой желчью разъедая внутренности. Что ж, хорошо. Нацепив маску невозмутимости, полностью эмоционально отгородившись от происходящего, Юнги принимает рукопожатие и возвращается на кухню, бросив дежурное: «Чимин наверно устал с дороги, дайте ему прийти в себя».

***

На следующий день ничего не меняется. Чимин ведет себя также отстраненно, соблюдая дистанцию как в прямом, так и в переносом смысле. Что даже хорошо, по мнению Юнги, потому что он с неудовольствием обнаруживает, что все чаще начинает засматриваться на парня, и это пугает. Юнги не одобряет хаос, ему нравится четко заведенный порядок во всем, он любит спокойное, привычное течение своей жизни, а обновленный Чимин вносит слишком много переменных, слишком все усложняет. Наверно по этой причине его холодность и сдержанность в общении с Юнги, намного меньше беспокоят последнего. Проворочавшись без сна, он окончательно убеждает себя, что так даже лучше. Значит с него никто не потребует выполнения данного когда-то обещания, ведь необходимость в нем отпала вместе с позабытой романтической привязанностью. Но на третий день происходит странное. Чимин оттаивает и начинает вести себя крайне провокационно, словно и не было того первоначального дискомфорта. Он по-прежнему избегает излишней тактильности, но порой одаривает Юнги нежными прикосновениями, как в старые добрые времена. В такие минуты тот хоть и ощущает некоторое напряжение, но принимает их благосклонно, с определенной долей осторожности. Ведь раньше у него не возникало желания продлить контакт, обвести подушечками пальцев контур пухлых губ, вдохнуть полной грудью запах пушистых волос, отдающих каким-то фруктово-цветочным ароматом. Это приятно, и одновременно мучительно. Юнги страдает, но не может ничего сделать или сказать. Поведение Чимина также подскакивает до отметки «неприемлемо». Он будто бы дразнит Юнги, сначала держа его на расстоянии, а потом со всей дури натягивая поводок. И ему хочется скулить, как побитому псу, потому что подобные перепады вводят в ступор, путают его. Прочитать парня тоже не представляется возможным: он хорошо научился закрываться от проницательного взгляда Юнги, более того, Чимин настолько осмелел, что пытается считывать его, порой всматриваясь так жадно, что кожа покрывается мурашками. Пару раз, отворачиваясь, Юнги ощущал, как на щеках проступали предательские пятна румянца. Неприемлемо! — Ребята еще не пришли? Чимин вбегает в гостиную в спортивках и в футболке, насквозь пропитанной потом, громко шлепая босыми ногами по паркету. Темно-серая толстовка летит в сторону, с глухим бряцаньем приземляясь на пол, чудом не задевая стоящую неподалеку вазу. Чимин с облегченным стоном падает на диван и сладко потягивается, прикрывая вырвавшийся зевок ладонью. Юнги двигается в сторону, увеличивая расстояние между их телами, и недовольно косится на парня. Бархатные глаза в обрамлении длинных густых ресниц смотрят весело, с легкой насмешкой, в них мерцает дерзкий огонек, будто Чимину открылось тайное знание, сокрытое от всех остальных. Он очень повзрослел, размышляет Юнги, былые привычки уступили место небрежной манерности, робость сменилась вызывающей хитрецой, и во всем облике стала проглядываться бьющая наотмашь чувственность. Чимин из прошлого, с добродушным прозвищем Минни, так же далек от нынешнего, как луна от солнца. Да, порой они пересекаются, являя похожий на природный процесс затмения, когда старая личность накладывается на приобретенную, и это смущает еще больше. Сначала он томный и вальяжный, складывает губы в обольстительную усмешку и неспешно проводит рукой по волосам, лукаво щурясь, а уже в следующее мгновение дико хохочет над шуткой Сокджина, скручиваясь пополам, чуть ли не падая со стула, и выглядит таким невинным, что сердце сжимается от умиления. — Нет, но думаю, уже скоро должны объявиться. Не знаю, зачем они поперлись за покупками, когда холодильник заполнен едой. Юнги рывком возвращается в реальность, с трудом отнимая взгляд от задравшегося края футболки, из-под которой виднеется островок обнаженной кожи и тонкая полоска боксеров с выбитой надписью Calvin Klein. Мило. — За выпивкой, конечно. Ну, и всякой вредной гадостью, которую так обожает Тэ. — Помнится, ты тоже не прочь был умять перед сном пару пачек чипсов или уже остывшую пиццу, которой вполне можно было гвозди забивать. — Раньше да, но сейчас мне надо заботиться о своей фигуре и поддерживать форму, — Чимин грустно вздыхает и хлопает себя по животу. — Хочешь заценить, какой пресс натренировал? — Кстати об этом, мое тонкое обоняние подсказывает, что кому-то не помешало бы отправиться в душ, — Юнги ловко уходит от темы, потому что лицезреть накачанные кубики, которые и без того проступают сквозь облепившую их мокрую футболку, как-то не тянет. Точнее хочется, но, как говорится, колется. И чешется. Практически зудит. — Все такой же ворчливый дедуля, вечно всем недовольный. Ай, больно! А вот щипаться совсем не обязательно… — Ты изменился, — фраза неожиданно срывается с языка, против воли звуча как обвинение. — Было бы странно, — усмехается Чимин, — если бы спустя столько лет, я остался прежним. — Похож на сахарную вату, — Юнги продолжает брюзжать, хотя на самом деле ему очень нравится этот удивительный оттенок цветущей сакуры, когда на нее падают лучи полуденного солнца. Но он не собирается тешить самолюбие парня еще больше. — Но ты ведь любишь сладкое, — Чимин игриво смотрит на него из-под пушистых ресниц. — И как это понимать? — Как хочешь. Не всегда и не во всем нужно искать тайный смысл, хён… Что делаешь? — Чимин перегибается через него, заглядывая в ноутбук, расположенный на кофейном столике. — Да вот решил воспользоваться тишиной и немного поработать, но видно, не судьба. — Хён, — Чимин дует губы, удобно пристраивая голову на плече Юнги, отчего тот цепенеет, — ты ко мне несправедлив. Давай так: я немного полежу и потом пойду в душ? А ты занимайся своими делами, я мешать не стану. — Похоже на честную сделку, — хмыкает Юнги, погружая руку в мягкое розовое облако волос, пропуская между пальцами влажные шелковистые прядки. Он мечтал это сделать, когда только его увидел, и тут такая возможность — грех не воспользоваться. Так они сидят какое-то время. Юнги не двигается, боясь разбудить задремавшего на нем Чимина, и внимательно рассматривает его краешком глаз. Даже такой потный и липкий, он выглядит и пахнет великолепно. Юнги вдыхает полной грудью этот волнующий запах, мечтая раствориться в нем без остатка. Легкие волны возбуждения пробегают по телу. Ему бы отстраниться, разбудить парня, отправив по обговоренному адресу, но это так тяжело. Чимин такой теплый и обволакивающий, что Юнги сам не замечает, как начинает клевать носом, утопая в ощущении безграничной нежности. Но идиллия длится недолго и вскоре нарушается щелканьем открывающегося замка. Юнги все же расталкивает Чимина, забавляясь его растерянным видом, после чего возвращается к позабытому ноутбуку.

-4-

Всю долгую неделю Юнги прислушивается к себе, к своим чувствам. Всю неделю он наблюдает, как его отношение к Чимину трансформируется, переживая сходные процессы, которые происходят во время превращения гусеницы в бабочку. Он испытывает все стадии зарождения любви, все ее метаморфозы в ускоренном темпе, но с оглядкой на прошлое. Раздражение. Любопытство. Симпатия. Братские узы. Дружеская привязанность. Страсть. Юнги вспоминает, как неспешно, день за днем Чимин захватывал его сердце, выжигая на нем свои инициалы. А сейчас… сейчас он одновременно жутко близко и запредельно далеко. Юнги хочет его коснуться так, как раньше никогда не приходило в голову. Он хочет ему сказать то, что прежде считалось чем-то немыслимым, постыдным, из ряда вон. Он хочет просто быть. Быть рядом так, чтобы чужое сердцебиение колоколом гремело в ушах. В болезни и здравии. В радости и печали. Просто быть, наслаждаясь каждой проведенной вместе минутой. Юнги жаждет испытать всю ту насыщенную палитру эмоций, которую ранее гнал, душил, высмеивал. Он остро нуждается в Чимине. Каждая клеточка тела требует его себе — еще ближе, еще теснее, еще больше. Он как наркоман на ломках, а доза находится прямо перед носом. Просто протяни руку, вот же она. Но Юнги мнется, расчесывая запястья в кровь, едва шевелит израненными губами. Он боится. Боится, что его сердце не выдержит этой эйфории, что удовольствие окажется слишком сильным, и он сойдет с ума. Эти мысли не отпускают, копошась в черепной коробке, словно назойливые насекомые. Уже битый час Юнги не может заснуть (снова), занимаясь разглядыванием потолка в комнате для гостей, которую выделил ему Сокджин. Он изучил белоснежные своды настолько хорошо, что, закрыв глаза, может с легкостью описать точное расположение и форму нескольких витиеватых трещинок, притаившихся в уголке. Бессонница для него не в новинку, а вот причины, ее породившие, весьма оригинальны. В последнюю пару дней Юнги напряженно размышляет, гадая, как лучше поступить. Первое: сказать Чимину правду, тем самым признаться, что они, наконец, поменялись местами, и теперь Юнги не находит себе места, сгорая от желания. Второе: сделать вид, что все нормально, и ничего необычного не происходит. Хотя это ему удается не очень хорошо, так как слишком уж часто он думает про обещание пятилетней давности. Перспектива поцеловать Чимина ноющим томлением отзывается в груди, зудящим покалыванием отдается в губах, да чего уж там, Юнги так взволнован, словно вернулся назад во времени, когда ему было пятнадцать, и он пытался признаться в любви, отчаянно краснея и заикаясь на каждом слове. Погрузившись в невеселые размышления и чувствуя себя самым несчастным на планете человеком, он не слышит тихий скрип открывающейся двери, пока его не окликают по имени. — Юнги-хён? — Чимин-и?! Юнги резко принимает вертикальное положение, впопыхах задевая головой спинку кровати. В глазах ненадолго темнеет, а ушибленная макушка надрывно пульсирует. — Ты чего здесь? Чимин не отвечает. Юнги видит темный силуэт, который нерешительно двигается в его сторону, после чего, поравнявшись, осторожно забирается на постель и заглядывает в глаза. — А ты не догадываешься? Я пришел за поцелуем, который ты мне когда-то пообещал. — Но… — Юнги хмурится, сердце гулко стучит, пульс превышает все допустимые скоростные ограничения. — Мне показалось, что ты… ты не заинтересован в этом. Он видит, как в полумраке комнаты сверкает белоснежная улыбка. — Почему? Я же сказал, что ни за что на свете не променяю тебя на кого-то другого, — голос звучит удивленно, кажется, что Чимин и правда недоумевает, как такое могло прийти в мысли. — Уехав заграницу, я очень тосковал. Не видеть тебя было гораздо хуже, чем находиться рядом. Но я держался, помня, что наступит день, когда мои мечты сбудутся. Это ожидание грело меня одинокими ночами. Знаешь, у меня была возможность завести отношения, мне не раз предлагали встречаться. Хорошие ребята, девушки, которым я по-настоящему нравился. Но была одна проблема: они не ты. — Но ты избегал меня. А потом… — Юнги быстро облизывает пересохшие губы, с трудом проглатывая образовавшийся в горле комок, — потом и вовсе начал вести себя странно. — Я просто хотел, чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал я всякий раз, когда ты оказывался поблизости. — Ты был ребенком, а я взрослый мужчина. Ход моих мыслей разительно отличается от фантазий шестнадцатилетнего подростка. — Возможно. Но желал я тебя ничуть не меньше, — Чимин кладет теплую ладонь на его щеку, и Юнги жмурится, готовый довольно замурчать, как кот, получивший долгожданную ласку от своего хозяина. — А сейчас? — А сейчас я взрослый мужчина, чей ход мыслей… Но Юнги не дает ему договорить, порывисто подаваясь всем телом вперед. Поцелуй выходит мягким, нежным и невероятно целомудренным — лишь ненавязчивое слияние губ, легкое прикосновение кожи к коже. Чимин тихо вздыхает, приглушенно шепча, и Юнги кажется, что слова обрели физическую оболочку, так как он чувствует их каждой клеточкой, покрываясь мурашками, будто от касания незримых пальцев. — В лучших порнушных традициях, хён… Чимин забирается на его колени и обхватывает горячими ладонями лицо, заглядывая в глаза. Он улыбается, наклоняя голову в бок, и хитро щурится. — Не уверен, что это хорошая идея, — хрипло отзывается Юнги, крепко зажмуриваясь. Он дышит быстро и загнанно, стараясь восстановить контроль над ситуацией, чувствуя, как чужие руки соскальзывают вниз, воровато пробираясь под безразмерную футболку и нерешительно замирают на груди, прежде чем вновь приходят в движение, оглаживая и ощупывая. Воображение подкидывает провокационные образы, в нос ударяет сладкий цветочно-фруктовый аромат, когда Чимин наклоняется ближе, щекоча волосами раскрасневшиеся щеки. — Почему? У Юнги в голове десятки «потому что», но он молчит, не решаясь ни заговорить, ни открыть глаза, потому что в этот момент ему действительно страшно. Он лишь надеется, что Чимин каким-то образом телепатически настроится на его волну и перестанет ерзать. — Хён? — Черт возьми, Минни, неужели ты не чувствуешь, в каком состоянии я нахожусь?! Если ты не стремишься к чему-то большему, чем просто поцелуй, лучше слезь с меня прямо сейчас. Это должно было прозвучать как угроза, но на деле оказалось лишь мольбой, приправленной отчаянием. — А не то что? Юнги приоткрывает веки, перехватывая подернутый томной поволокой взгляд, порхающий по его лицу: от глаз к губам и обратно. Прерывисто дыша от желания, он заворожено изучает смазанные от тусклого освещения черты, решая, как поступить. — Оказывается, ты такой трусишка, хён. Неужели мне придется делать всё самому? Блеснувшая в темноте усмешка отметает сомнения прочь. «Большой мальчик, сам напросился», — думает Юнги, сжимая ладонями крепкие ягодицы, наслаждаясь протяжным стоном, огласившим пространство комнаты. Кроме того, он всегда может остановиться. Ведь так? Отвесив смачный шлепок и не давая времени опомниться, Юнги тянет Чимина на себя и резко переворачивается, оказываясь сверху. Обхватив левой рукой запястья, заводит их за голову парня, вдавливая в мягкий матрас, а правую запускает в его густые волосы, зарываясь пальцами в спутанные розовые пряди. Юнги прижимается к пухлым губам, уже не сдерживаясь и даря совершенно особенный поцелуй, врываясь внутрь приоткрытого рта. Кончик языка царапает нежное нёбо, скользит по гладкой эмали зубов приглашая вступить в этот страстный танец. Чимин всхлипывает и прижимается теснее, обхватывая ногами бедра Юнги. Такие шелковистые волосы, такие обжигающие поцелуи, такие требовательные стоны, такое горячее и твердое тело. Юнги делает несколько плавных покачиваний, распаляя налившуюся кровью плоть, чувствуя, как сам постепенно теряет рассудок. Прерывистое от желания дыхание Чимина действует похлеще любого афродизиака. — Чимин-и… — А? Юнги самодовольно улыбается, видя расфокусированное выражение любимого лица. Чимин дышит сбито и рвано, по инерции тянется губами, извиваясь и дрожа. — Нам нужно остановиться, пока я способен на это. — Что?.. нет… почему? — Потому что это слишком серьезный шаг. Неужели ты готов сейчас со мной переспать? Чимин стыдливо краснеет, но скрыть разочарование все же не получается. — Я не… не уверен. Но одного поцелуя после стольких лет ожидания мне определенно мало. Юнги сдавленно рычит, утыкаясь носом во впадину над ключицей, вдыхая тонкий запах покрывшегося испариной тела. Парень не в себе, и если он уступит сейчас, то грош ему цена. Нужно сначала расставить все необходимые знаки препинания в их отношениях, прояснить, кто они теперь друг для друга, а уже потом смело терять голову. Но Чимин так отчаянно цепляется за его плечи, его сердце так загнанно стучит под ухом, что Юнги готов завыть. — Хорошо, с этим я могу помочь, — тихо шепчет он, сползая ниже, и прикусывает тонкую кожу живота над узкой полоской домашних шорт.

***

Юнги просыпается, когда за окном начинает чуть брезжить рассвет — первое на его памяти добровольное пробуждение в столь ранний час. Под его головой лежит чужая, согнутая в локте рука, а сзади тесно прижимается теплое мягкое тело. На губах расцветает счастливая улыбка, когда, осторожно повернувшись на другой бок, он упирается взглядом в безмятежно посапывающего Чимина, на лице которого застыло блаженно умиротворенное выражение. Юнги придвигается ближе, утыкаясь носом в соблазнительный изгиб шеи, жадно втягивает носом источаемый кожей аромат и принимается перебирать пальцами спутанные пряди волос. Горячая ладонь по-хозяйски ложится на поясницу, поглаживая открытый участок спины, и Юнги хочется замурчать от удовольствия, но он сдерживается, прикусывая нижнюю губу. — Доброе утро, — полусонно шепчет Чимин, забавно щурясь. Его голос отдает хрипотцой, отчего вниз по позвоночнику прокатывается волна мурашек. Юнги заглядывает в приоткрытые глаза-полумесяцы. Прошлой ночью он едва различал в темноте их жгучий шоколадный отлив, но совершенно ясно видел плескавшуюся в черных глубинах зрачка вызывающую дерзость. Сейчас же взгляд светел и спокоен, до краев наполнен такой непередаваемой нежностью, что у Юнги щемит в сердце. Чужая ладонь в это время продолжает уверенно ползти вверх, пальцы принимаются хаотично кружить по затылку, и это вызывает новую волну приятной дрожи. — Доброе, — хрипит в ответ Юнги, жмурясь от удовольствия, — самое доброе из всех. Чимин радостно улыбается, и его глаза превращаются в две тоненькие щелочки. Он подается вперед и чмокает Юнги в кончик носа, тут же со смехом отстраняясь, когда тот выпячивает губы, требуя полноценный поцелуй. — Сначала водные процедуры. Я не намерен портить о себе впечатление. — Дурак, ты для меня хорош в любом виде. Иди сюда, кому говорю! После непродолжительно возни и взаимных попыток переубеждения Юнги все же удается украсть поцелуй, после чего он, крайне довольный собой, откатывается на спину, утягивая за собой Чимина. — Теперь ведь все будет иначе? — Ты о чем? — Юнги недоуменно хмурит брови, косясь на пристроившегося на его груди парня. — Ну, мы с тобой… ребята… — Не переживай, они будут в восторге. А что до нас, — он замолкает, стискивая Чимина в крепких объятиях, и тихо посмеивается, когда слышит возмущенные жалобы на угрозу получения перелома, — думаю, теперь все встанет на свои места. Во всяком случае, я тебя никуда от себя не отпущу. — Обещаешь? — Чимин приподнимается на локтях, доверительно заглядывая в глаза. — Тебе напомнить, как я умею держать данное слово? — Юнги хитро усмехается, снова припадая к приоткрытым губам, перехватывая на выдохе сбитое: «Я не прочь». Что ж, он готов доказать всю серьезность своих намерений. И почему бы не начать прямо сейчас?