Ад и Рай в его сердце

Иногда они спрашивают, не трудно ли ему? Он не может ответить. Безумие Олдена заразительно, как и его очарование. 314-й давно забыл свое настоящее имя. Иначе нельзя. Быть может, тот, другой, не-314-й, которым он был когда-то, смог бы победить тьму, клубящуюся внутри, пришедшую с Олденом из самых глубин Ада. Быть может… 314-й спокоен. Его доверие к Люциусу Олдену превыше всего. Пусть он частенько возражает и проявляет страх. Это доверие берет начало со времен, когда Олден был для него чем-то большим, нежели сам Господь Бог. Тогда для юного многообещающего Технокузнеца все было иным, мир был иным. Как и первая любовь к тому, кто однажды железной рукой вырвал его из когтей демонов и оберегал своим телом от их зла. Другие забыли, но не он. Он… или кто-то ещё, чье имя сгинуло в пламени Ожога. – Вытяни руки! – капризный голос врывается в сознание, ломая остатки сопротивления. Он тянет руки к углам мраморной столешницы. Когда-то она использовалась для наказания провинившихся тамплиеров, либо для укрепления духа. Потом Олден забрал себе эти покои, ангел Ланн не смог отказать ему. Металл холоден, как и мрамор. Пальцы же Олдена словно раскалены, когда он проводит ими вдоль позвоночника, пересчитывая позвонки. 314-й лежит смирно, хотя где-то внутри радость ожидания сменяется тягучим болезненным возбуждением. – Знаешь, как он делал это со мной? – хриплый дрожащий голос рвет какие-то ниточки внутри, словно потихоньку расплетая канат, на котором его подвесили над бездной. Ответа не требуется. 314-й молчит, позволяя своему повелителю шептать, говорить, кричать, выплескивая болезненно-сладкую душевную гниль. – ...его пальцы в моем интимном месте двигались медленно, а потом он начал одно за другим вводить Копья Агонии… Пальцы Олдена стискивают промежность, причиняя боль, но слаще и священнее этой боли для 314-го ничего нет в целом мире. Он закусывает губу, чтобы не стонать, когда Олден сзади садится на корточки, поочередно привязывая его широко раздвинутые ноги к ножкам стола. Значит, предстоит не только порка, 314-й едва слышно стонет при мысли о том, что осенние ночи длинны, а боевой пес Ланна вернется нескоро. – Одно за другим он вводил в меня Копья, пока не осталось места, – хриплый шепот Олдена сорвался в дребезжащий смех. – О, сладкое времечко! Как хорошо быть молодым! 314-й вызывает в памяти красивое резкое лицо, огромные светло-голубые глаза. «Как ты здесь оказался, малыш? Пойдем, я выведу тебя отсюда...» Его рука в руке того, кто навеки занял место в сердце. И расширившиеся голубые глаза при виде братьев и сестер, жмущихся за спиной 314-го… Удары плети вначале не столь сильны, словно Олден дает время привыкнуть. Другое дело, что ложатся они поперек едва подживших ран от прошлой порки. 314-й стонет еле слышно, и это стоны не боли, нет! Это стоны благодарности, стоны любви. «Я люблю тебя, не бойся, я никогда не оставлю тебя.» Седые волосы и молодое лицо. И истерзанное болью и нечеловеческими пытками тело, лежащее на его руках. Безумие заразно, так говорят. Наверное, это правда. Он помнит, как слезы капали в широко распахнутые глаза Олдена, на его прокушенные обгорелые губы. Он помнит, как говорил с ангелом в маленькой исповедальне и как тот сжимал его руки в своих, опустив голову, чтобы не было видно увлажнившихся глаз. «Твоя тайна умрет во мне, дитя. Твоя жертва… у меня нет слов, чтобы описать её.» Бессонные ночи у постели Олдена. Он отдавал всего себя, пытаясь сохранить хотя бы капли рассудка своему любимому. Его братьев и сестер переправили в безопасное место, на сверхзащищенную станцию Стэнмор, где содержались выжившие женщины и дети. А он остался. Он утратил имя и обрел номер, став Кузнецом 314. Тяжелый член трется меж ягодиц. 314-й старается расслабиться, хотя это тяжело. Олден был сегодня излишне старателен. Спина саднит и дергает, он чувствует, как струйки крови стекают по бокам. В какой-то миг горячий шершавый язык касается позвоночника. Дыхание обжигает. 314-й закрывает глаза, наслаждаясь прикосновениями своего повелителя, того, кто ему дороже рассудка и жизни. Ради мгновения, когда Олден обретает себя-прежнего, он готов на все. Такие мгновения бесконечно, безмерно редки. И потому 314-й молится всей своей измученной душой за душу того, кого любит. Олден дергается, подавая вперед бедра, вталкивая смазанный кровью член в плотно сжатое анальное отверстие. 314 старается не зажиматься, член проникает все глубже, и это слияние дарит ни с чем несравнимые покой и тепло. – Я люблю тебя, малыш, – тихо устало шепчет Олден, короткими медленными толчками двигаясь в нем, – я так люблю тебя… прости меня… прости… Потом он замирает, уткнувшись лицом между лопаток 314-го. Оба они – единое целое, и ради этого мига 314-й готов простить прошлое, настоящее и будущее, и сам Ожог, и благословить демонов и ад, сошедший на Землю. Пусть он знает, что утром будет другой Олден, обломок того прекрасного ангела, что когда-то появился перед ним в сиянии доспехов и собственной красоты. Олден успевает разомкнуть цепи на руках прежде, чем рассудок покидает его. Он смеется, неся вздор и пританцовывая, пока 314-й развязывает путы на ногах. Раздеть Олдена, вколоть дозу успокоительного, уложить прежде, чем накроет его самого. И лечь рядом, натянув грубое шерстяное одеяло на влажные обнаженные тела. Вдохнуть запах чужого пота и безумия… и исчезнуть, растворяясь в собственном.