Трёхлапые

— Извини, что тебе приходится тратить на меня время. Кожу обжигает вспышка боли. Ривай вздрагивает, отдергивает бритву, со злости чуть не бросает её в миску с водой — и тянется за одеколоном. Молча стирает кровь, прижигает ранку, потом, воровато оглядевшись, наклоняется и угрюмо целует место пореза, чтобы наверняка зажило. — Можешь ты хоть полчаса помолчать, трепло? — бурчит он и берется за помазок. Эрвин снова просит прощения — на этот раз беззвучно, одними губами. — Бля, да хватит уже. Заебали твои извинения. На какое-то время в палате воцаряется тишина — только лезвие шуршит по намыленной челюсти, ловко срезая жесткую щетину. Ривай и раньше, бывало, брил Эрвина, но теперь акт доверия превратился в процедуру сугубо необходимую, и бритьё потеряло свою интимную привлекательность. Они оба чувствуют это. Ривай морщится и недовольно вздыхает: его бесит неловкость Эрвина, его смущение, его виноватый вид. — Не мог ты с титаном поторговаться? Чтобы он тебе левую руку вместо правой откусил? — Шутка выходит натянутой и неуклюжей, и Ривай ухмыляется почти жалко. Бритва звенит об жестяную миску, оставляя в воде белые пенистые разводы. — Это не титан откусил. — Чё? — Лезвие замирает у Ривая в руке. — Он просто схватил меня за руку. А отрезал я её сам. Ривай медленно выпрямляется на краю кровати. Эрвин моргает; половина его лица по-прежнему пузырится мылом. — Так, подожди. Я думал... — Титан бы не откусил так ровно. Когда он поймал меня, я понял, что придется расстаться либо с конечностью, либо с жизнью. Выбор несложный. Поэтому я вытащил клинок и... Было невыносимо страшно, да и размаха едва хватало; поэтому первый удар получился недостаточно сильным. Лезвие с мерзким чавкающим звуком рассекло мясо — но кость осталась невредимой. От боли он задохнулся, чуть не выронил оружие. Титан уже тянул к нему пальцы; тупые зубы медленно крошили измочаленную плоть под плечом. Звать на помощь было некого. Он занес меч для нового удара. Всё мутилось; постыдные, трусливые мысли опарышами шевелились в мозгу. Времени оставалось только на последнюю попытку, которая должна была решить — спасется он или будет разорван на части. Это был бы бесславный конец, но всё же — конец... «Хватит жалеть себя, — зазвенел беспощадный голос у него в голове. — Твоя боль ничего не значит. Ты не смеешь умирать, пока не завершишь миссию, пока твои люди не окажутся в безопасности. Потом умирай сколько влезет, найдется для тебя замена — но не сейчас». Вдох, удар — титан ревет, гигантские отрезанные пальцы падают в траву, выигрывая ему время. Вдох, удар — собственная вязкая кровь вместе с ошмётками кожи брызжет ему в лицо, он кричит, ослепнув, оглохнув, но понимает, что все же вырвался — и теперь летит вниз. Он успевает сгруппироваться — инстинктивно. Падение вышибает из легких воздух, но приходить в себя некогда. Свистнуть, поймать чужую лошадь за сбрую, забраться в седло. Становится холодно. Зубами он отрывает от рубашки клочок ткани и, немилосердно стискивая коленями лошадиные ребра, кое-как затягивает его вокруг культи. Не падать. Только не падать. Он упал уже на стене, когда оставшимся в живых солдатам — и Эрену, надежде человечества — больше не угрожала опасность. Бешеная энергия и паника, подгонявшие его раньше, схлынули, оставив осознание произошедшего, вместе с которым, наконец, появилась боль — нестерпимая до шока. Он стоял на коленях, глаза его закатывались. Раздававшиеся вокруг крики были глухи, как будто прорывались сквозь плотную преграду, из чего он сделал полуобморочный вывод, что всё же был проглочен чудовищем заживо и вот-вот исчезнет, растворенный смрадной желудочной кислотой. Потом его начало рвать; зеленый галстук боло, беспомощно болтавшийся у него на шее, как петля, весь покрылся липкой пленкой желчи. В горячке он бредил, что сам наносит себе увечье за увечьем, и всё просил остановить его руку — но получалось бессвязно. Никто не понимал, что ему нужно, не мог помочь, и кошмар продолжался, пока он вновь не впадал в забытьё. Где-то хлопает дверь, и Эрвин вздрагивает, автоматически выдергивая ладонь из риваева захвата. Потом, впрочем, расслабляется. Ривай хорошо умеет слушать, но рассказывать больше нечего. В наступившей тишине он кивает и опять берется за бритву; смотрит вопросительно, прежде чем, получив позволение, вновь поднести лезвие к лицу Эрвина и зашуршать по щетине. Он выглядит спокойным, почти безразличным, и только переносицу его скалывает знакомая неуютная морщинка. — Ты прям как та сука, — бормочет он чуть погодя, — из подземелья. Эрвин озадаченно приподнимает брови: на его памяти Риваю не случалось бросаться в адрес женщин подобными оскорблениями. — Собака, — поясняет Ривай. — Мы поставили ловушку. Жрать было нечего. Пришли — а в капкане лапа отгрызенная зажата. Потом узнали её на улице, трёхногую. Она кормящая была, соски все отвисшие... — Выжила? — хрипит Эрвин. Ривай убирает лезвие и полотенцем аккуратно стирает остатки мыла с его шеи и подбородка. — Конечно, выжила, — кивает серьёзно. — И цуцики её выжили. Весь квартал потом ещё своим тявканьем затрахали. Лучше б сожрали её, честно. Эрвин почти посмеивается, пока Ривай завершает бритье последними штрихами одеколона. У него чуть отросли волосы — в мягкие темные локоны так и хочется запустить пальцы. Эрвин по привычке дёргает плечом — и замирает под пронзительным взглядом. — Я все время забываю... — Ты привыкнешь. — Мне иногда кажется, что я даже чувствую... — Доктор сказал, это нормально. Мозг посылает сигналы, всё такое. — Она как будто лежит, согнутая в локте, прямо вот здесь — но её нет... — Главное, что ты есть, верно? Ривай шумно выдыхает через нос, прежде чем склониться и осторожно прижаться щекой к эрвиновой груди. — Ты очень храбрый, Эрвин, — тепло шепчет он в сероватую ткань больничной рубашки. — И очень живучий. Я вижу, как тебе тяжело. Ты многим жертвуешь. Но все это не будет напрасно, ты добьешься своего. И будешь жить долго. Это главное, ладно? — Ладно. Несколько минут они лежат молча, почти неподвижно. Потом Ривай поднимается со вздохом и, бережно сложив инструменты в верхний ящик тумбочки, направляется к выходу из палаты. Провожая его взглядом, Эрвин с удовлетворением отмечает, что он уже перестал подволакивать травмированную ногу. — Позову медсестру, пора менять бинты. — Ривай оборачивается, прежде чем нажать на ручку двери. — Может, новую дозу морфия еще попрошу, небольшую. А потом будем твою левую руку разрабатывать. Я одолжил у Моблита карандаши и планшет с зажимом. Уверен, ты быстро приспособишься. — Спасибо, — едва успевает выговорить Эрвин, прежде чем дверь захлопывается. — Спасибо, Ривай. Ночью, чувствуя лопатками горячее риваево дыхание, он будет видеть сны о грязных улицах и пегих дворняжках. Одна из них — трёхлапая — будет долго зализывать его раны мокрым шершавым языком, пока они, наконец, не затянутся насовсем.