Первое впечатление

      Когда Фулгриму доводилось рассказывать о своих отношениях с возлюбленным братом, он делал это c артистизмом, достойным лучших театральных подмостков Империума. Он томно прикрывал глаза на мгновение, по губам скользила мимолётная улыбка, голос приобретал особую глубину, и в нём звучали мечтательные интонации человека, вспоминающего нечто невыразимо прекрасное. В самых изысканных выражениях Фулгрим повествовал о пожаре страсти, охватившей их в начале отношений, о нежности, наполнявшей каждый миг, о...       Словом, говорил он много, но это имело небольшое отношение к действительности. Истина же была неприглядной тайной, которую Фулгрим не выдал бы и под пытками.       Не мог же он, в самом деле, признаться кому-то, что в первую ночь покои огласились жутким воплем, совершенно недостойным столь утончённой натуры:       — Бля, это что за хуйня?!       Даже Феррус, кажется, немало изумился, услыхав из уст брата столь неизысканную характеристику. Доселе он — впрочем, недолго, — знал Фулгрима как натуру утончённую, творческую и недовольно морщившую нос при слове «жопа». Однако утончённая натура выросла отнюдь не в мире красных ковровых дорожек, а среди кузней и фабрик, так что бедностью словарного запаса не страдала.       Именно в ту ночь натура открылась для Ферруса с новой стороны. Быть может, он оказался бы приятно изумлён этим фактом, не будь причина, спровоцировавшая это открытие, настолько личной.       — Не хуйня, — с некоторой обидой поправил он брата. — Просто хуй.       Большие и выразительные глаза Фулгрима расширились ещё больше.       — Ёбаная срань, — выдохнул он, потрясённый открывшимся зрелищем. — Просто заебись, блядь, в рот нахуй.       — Да что не так-то? — продолжал недоумевать Феррус, критически изучая вышеозначенный орган. — Хуй как хуй, что тебе не нравится?       Он на всякий случай ощупал с пристрастием предмет недоразумения, но так и не обнаружил ничего выдающегося. Обычный хуй. И размеров в пропорциях примарха вполне адекватных. Ну, стоит, что закономерно. Ладно бы, если б не стоял, ещё можно было бы возмущаться, а так-то в чём дело?       — Он… бля… — Фулгрим запнулся, откашлялся и наконец выдавил из себя: — Серебряный?!       — Да нет, конечно, — Феррус задумчиво потеребил этот самый хуй металлическими пальцами. Раздался характерный глухой звон от соприкосновения между собой живого металла. — Просто выглядит так. Руки же тебя не смущают?       — Ёбаный извращенец! — заорал Фулгрим. — Ты говорил, что утопил блядского змея в лаве!!       — Ну да, утопил, — согласился Феррус. — Сунул в лаву, а когда потом вынул руки, они уже такими были. Да я тыщу раз эту хрень пересказывал.       — Так схуя ли, — продолжал надрываться Фулгрим, — ты топил его там, извини за тавтологию, хуем?! Что, блядь, ты делал с этим ебучим змеем?!       До Ферруса наконец дошло. Он вздохнул с облегчением.       — А, ты про это. Да ничего я с ним не делал. Не, сам подумай, стал бы я ебать железку? Просто… Ну, как тебе сказать, — он слегка смутился, но продолжал. — Ну, гонялся я за ним долго. Горы, вулкан, никаких тебе удобств и прочей фигни. Ни пожрать, ни поссать, только знай, бегай за огромной железной змеюкой босыми пятками по вулкану. Задолбался, короче. Утопил этого змея и пошёл отлить за ближайший камень, с чувством выполненного долга. Кто ж знал, что эта хуйня пачкается.       С минуту Фулгрим смотрел на брата с недоверием, переваривая услышанное. Затем сомнения понемногу отступили. Он медленно придвинулся обратно, протянул руку и всё ещё с некоторым сомнением пощупал предмет дискуссии.       — Ну… Должен сказать, в этом даже что-то есть, — осторожно признал он.       Феррус вздохнул снова, сгрёб брата в охапку и прижал к себе покрепче, просто на всякий случай, чтобы его опять не сдуло. И принялся подробно объяснять и демонстрировать все преимущества особой конструкции.       Очень скоро Фулгрим по достоинству оценил эту полезную особенность анатомии. Он даже почти перестал обижаться на легионеров Десятого, когда те заявляли глупости вроде «да наш примарх хуем лучше меч выкует, чем этот шлак!» Теперь он знал — это не пустое бахвальство.       Но подробности той первой ночи он предпочитал всё же лишний раз не вспоминать.