Секунды

***

В зале прохладно, но ей жарко даже в легкой майке и спортивных штанах. Все тело напряжено до предела, желудок неприятным плотным комком ощущается где-то в горле, пот заливает глаза, мешая ясно видеть. Секунды тикают в голове, она чувствует каждую из них, слышит тихое щелканье воображаемой движущейся стрелки. Резко потеряв равновесие, Очако с грохотом падает, и все предметы, которые она удерживала в воздухе, вместе с ней. Подсвеченный лампами пол в зале неприятно холодный и шершавый, болят оцарапанная щека и рука, на которую она не очень удачно приземлилась, и сильно тошнит. Очако садится, морщится, смотрит на таймер и понимает, что время уменьшилось. Снова. С каждым разом, с того самого дня, все меньше и меньше. Она теряет свои драгоценные секунды, те самые, что могут спасти кого-то, могут помочь. Если только она станет сильнее. Хотя Деку они уже не помогли. Очако смотрит на свои руки с розовыми круглыми подушечками на кончиках пальцев, которыми она не дотянулась вовремя, не смогла, и перед глазами все расплывается. На ладони падают непроизвольные слезы, и она ругает саму себя за слабость — ни перед кем ведь не плачет, не позволяет никому себя жалеть. Улыбается, почти как раньше. Только время причуды уменьшается с каждым разом, но с этим она ничего не может поделать. Она чувствует себя сломанной, расколотой, выпотрошенной наизнанку — все сразу, и этих слов все равно недостаточно. Прошло уже три месяца с тех пор, как Деку завалило, а она до сих пор не смирилась. И не смирится, пока есть хоть какая-то, даже крохотная, надежда. Очако сжимает кулаки и хмурится — нужно просто стараться больше и лучше, увеличивать время, считать секунды. А она только теряет их, тратит непонятно на что, пытаясь собрать себя по кусочкам и изображая все ту же Урараку Очако, что и раньше. Куда-то ходит, с кем-то разговаривает. Учится. Даже что-то делает. Дни проносятся однообразно, и иногда ей кажется, что прошел всего один, а календарь показывает очередную неделю, будто она провалилась в пространстве и времени и просто перемещается по кадрам воспоминаний. «Нужно взять себя в руки», — думает Очако, а непрошеные слезы все не останавливаются, падают и падают из глаз на дрожащие руки, катятся по щекам и подбородку, обжигая губы и не подчиняясь силе воли. Иногда ей кажется, что ее воля тоже где-то там, осталась под завалами вместе с Деку. Что-то загораживает свет, тень падает на сильно сжатые кулаки, на колени, и Очако поджимает губы, поднимая голову — она действительно не хотела, чтобы кто-то это увидел. Очако вздохнула бы облегченно, если бы не было так наплевать, потому что это оказывается Бакуго. Он стоит и смотрит на нее молча, убрав руки в карманы, и она знает этот взгляд, почти мертвый — у нее точно такой же в зеркале каждое утро, в любом отражении, в которое она случайно заглядывает, даже в кружке чая, вкуса которого она не помнит. У Бакуго растрепанные волосы, синяки под глазами, мятая майка и еще свежий большой светлый шрам на предплечье, который он почему-то не стал сводить. Бакуго тоже пытался — даже больше, чем она. И тоже не успел. Они долго смотрят друг на друга, и Бакуго, бросив мимолетный взгляд на зажатый в ее ладони таймер, не протягивает ей руку, не говорит всей этой утешительной чуши вроде: «Он обязательно очнется», и: «Все будет хорошо». Он ее не жалеет. Просто смотрит сверху вниз и произносит: — Вставай. Завтра начнем тренироваться вместе. И Очако ему за это благодарна — по крайней мере, блеклый отголосок чувства очень похож на благодарность. Она слабо хмурится и кивает, пытаясь встать. Морщится, пошатываясь — руку и ногу сводит от боли, а она совсем перестала замечать даже такие элементарные вещи. Наверное, и выглядит сейчас отвратительно беспомощной, но на это ей точно наплевать. — Эй, — зовет Бакуго и садится перед ней. Очако удивленно разглядывает его спину и светлую макушку, и он продолжает: — Можешь пока опереться на меня, круглолицая. Чтобы завтра не ныла и меня не доставала. Она знает, что Бакуго за человек — успела узнать за то время, что учатся вместе. И догадывается, что для него значит Деку — вряд ли меньше, чем для нее. И хотя это кажется очень неправильным, и раньше больно цепляло, царапая где-то внутри острой ревностью, сейчас он — единственный, кто может ее понять. А красноречиво подставленная спина, несмотря на все их безмолвные разногласия, говорит лучше любых слов. Очако чувствует себя по-настоящему слабой. Впервые за все это время пузырь сдерживаемых чувств внутри прорывается, его тонкие стенки лопаются, рассыпаясь — она почти слышит этот звук и падает в пропасть, утыкаясь лицом вперед, прямо в широкую спину, обтянутую черной майкой. Плачет, вцепляясь руками, обнимая поперек теплой груди, стискивая изо всех сил. Вжимается всем телом, содрогаясь и давясь слезами, и тихо воет — с криком из нее выливается вся накопленная боль, весь страх и отчаяние, потому что где-то глубоко внутри она чувствует, что перед Бакуго — можно. Потому что он действительно все понимает. Бакуго молчит и не шевелится. Позволяет ей все это, несмотря на ту долгую, невидимую и странную борьбу за самого важного для них обоих человека. Несмотря на то, что им обоим не нужны ни чужая жалость, ни дурацкая поддержка, ни подачки. Они оба не успели, оба были там, видели и ничего не смогли сделать, но Очако слишком слабая, чтобы принять это и продолжить жить дальше. Чтобы не умереть вместе с собственной надеждой. Для нее одной этот груз слишком велик, и она все продолжает слабеть, будто на ней висит какое-то проклятие. Бакуго перед ней непривычно спокойный, живой и надежный, кажется непоколебимой скалой, хотя она знает, что там, под оболочкой, он такой же поломанный. Она ведь видела его глаза и тоже все понимает — может быть, теперь даже лучше, чем раньше. И он подставляет ей плечо, спину, себя — не потому что жалеет, а потому что вместе можно выдержать, если постараться. Можно пережить, и станет хоть немного легче. Они ничего не говорят друг другу, не произносят ни слова, но это и не нужно — все и так слишком очевидно, поэтому оба молчат. Бакуго подцепляет ее под колени, наклоняется вперед и легко поднимает на спину. Его майка на ощупь стыдно мокрая, и Очако вцепляется в нее руками, чтобы не упасть. Ей как будто стало совсем чуточку легче. И она вдруг чувствует, что сможет продержаться еще. На пару бесценных секунд дольше. Они оба сильные, и каждый наверняка справился бы — молча пряча собственную медленную смерть в глубине глаз, не чувствуя вкуса, не ощущая времени, не слыша чужих разговоров. Стараясь оставаться теми, кто они есть. Спрятавшись по углам, переживая поодиночке. Но вместе — все-таки проще.