Детали

Красные кеды. Это — первая из невольно подмеченных Сальери деталей о Моцарте. Он обращает на неё внимание совершенно случайно и сам того не желая. Сальери на Моцарта вообще нечасто смотрит, при том что они работают в одном театре, и им приходится относительно много сотрудничать и друг с другом взаимодействовать. Сальери уже несколько лет отвечает за музыкальную часть и является главным дирижёром; он спокоен, усерден и, как ехидно определил кое-какой зальцбургский гений, позволяет себе испытывать не больше трёх эмоций в день. Впрочем, к зальцбургскому гению Сальери испытывает только одно чувство — безразличие. Может быть, с лёгкой примесью ситуативного раздражения. За проведённый в Вене месяц Моцарт успел очаровать всю женскую и часть мужской половины актёров и музыкантов и трижды довёл директора Розенберга до нервного тика. Моцарт — сам себе сценарист, композитор и постановщик — пытался выбить себе возможность поставить провокационный спектакль, которой взорвал бы общество, карьеру всей администрации и сам театр. Возможно, даже буквально. С него станется. Сальери бы точно не удивился, увидев однажды утром руины там, где должно быть его рабочее место. И, хотя солнечным майским утром театр ещё на месте, Сальери всё равно чувствует это зарождающееся раздражение — потому что Моцарт без разрешения открыл его кабинет и сидит на его столе, беззаботно болтая ногами в тех самых красных кедах. Как он, вечно опаздывающий на свои репетиции, пришёл раньше пунктуального Сальери, тот не знает и не спрашивает. Испытывая накатившую вдруг апатию и нежелание ругаться, только отстранённо смотрит, как Моцарт монотонно бьёт резиновой подошвой о заднюю стенку его стола. Кеды его потрёпанные, явно не первый год ношенные, но относительно чистые, аккуратно подклеенные кое-где и с закрашенными царапинами на носках. Проходя к своему рабочему месту, Сальери понимает с лёгким удивлением, что никогда не видел его ни в чём другом, а ещё замечает, что Моцарт, прежде чем устроиться на его столе, сдвинул все бумаги в сторону. Ну, и на том спасибо. — Слезьте, — просит Сальери негромко, давя усталый вздох. Это первое, что он сказал, как вошёл, прерывая, кажется, развёрнутое пожелание доброго утра и его подробное описание. Он всё это прослушал, пока думал о чужой обуви. Моцарт послушно соскальзывает на пол и разворачивается, сияя широкой улыбкой и блёстками вокруг глаз. — Я немножко поправил реплики, должно стать лучше. — Моцарт протягивает ему листы с печатным текстом, исправленным от руки в некоторых местах. — Это не ко мне, — отвечает Сальери, не глядя на написанное и раскладывая бумаги, как они должны лежать. — Я занимаюсь музыкой, вы же знаете. — Всё равно хотел сначала показать это вам, — отзывается Моцарт беспечно. Сальери вздыхает и, взяв протянутые листы, пробегает глазами по исправлениям, сделанными мелкими прыгающими буквами. Почерк у Моцарта меняется, кажется, с каждой строчкой, которые, несмотря на старания автора, норовят уползти то вверх, то вниз. Единственное, что из этого может заинтересовать Сальери, — самодельный нотный стан на свободном месте внизу страницы с наброском мелодии, предположительно в скрипичном ключе. Этот обрывок Сальери и отмечает вслух как многообещающий. — А. — Моцарт пожимает плечами. — Это просто так; подумал, что должно хорошо звучать. И, так и не услышав ни слова о тексте, убегает из кабинета. --- В обед Сальери буднично ругается с да Понте — он поэт, он ответственен за репертуар и никогда не сходится с Сальери во мнении, когда дело касается литературы. Перепалка, как всегда, почти дружеская, но радости не добавляет. Сальери силой гасит раздражение и возвращает себе рабочее настроение, блокируя лишние мысли, когда застаёт в коридоре любопытную немую сцену. Моцарт и Розенберг стоят метрах в пяти друг от друга и молча сверлят друг друга полными взаимного презрения взглядами. Сальери, у которого в голове уже вертятся мысли о своих недописанных работах, хочется вдруг забрать трость у Розенберга и стукнуть ею их обоих. Потому что сколько можно, в самом деле. Вместо этого он спокойно проходит сквозь едва не трещащий от напряжения воздух, словно и не замечает ничего, и собирается вернуться к безрадостным размышлениям о творческой рутине. Зачем за ним следует Моцарт, разорвавший наконец зрительный контакт с директором театра, он не знает и не уверен, что хочет спрашивать. — Это несправедливо, — возмущается он минутой позже, меряя шагами кабинет Сальери, который не очень представляет, с чего Моцарт решил, что ему это интересно. — Он ничего не понимает в искусстве!.. — Что ни для кого не секрет, — вставляет Сальери, не отрываясь от своих бумаг, и чувствует на себе вопросительный взгляд остановившегося Моцарта. Потерев переносицу, он откладывает в сторону ручку и поднимает голову. — Вы правы, Франц Розенберг ничего не понимает в искусстве, и это знают все, включая его самого. Но зато он понимает настроения публики и умеет находить и удерживать спонсоров, благодаря чему это место так успешно существует. Если вам так сложно мириться с этим, можете попытать счастья в любом из оставшихся театров Вены. — Если вы считаете, что мне нужно уйти, то так и я сделаю, — возмущённо отвечает Моцарт и, хлопнув дверью, действительно уходит. Сальери задаётся полным смутной надежды вопросом, не навсегда ли это, но следующим же утром видит его сидящим на своём столе с двумя стаканчиками кофе. В этот раз Сальери, даже не удивившись бесцеремонному вторжению, радуется, что всё важное со стола вечером убрал и машинально рассматривает декоративные потёртости на джинсах Моцарта. Сам он выглядит счастливым, будто не было вчерашних конфликтов с руководством, и протягивает Сальери кофе. — С чего это вдруг? — спрашивает он, осторожно принимая тёплый стаканчик. Моцарт пожимает плечами. — Просто так. И, спрыгнув со стола, покидает кабинет. И начинает таскать Сальери кофе каждый день, иногда по два раза, видя, что тот, хотя и удивлён внезапным вниманием, от него не отказывается. Да и кто бы отказывался от бесплатного кофе? Тем более Моцарт, желая поймать его утром, начинает наконец приходить вовремя. Общественно полезное дело, можно сказать; одно только Сальери волнует: — Я что, так плохо выгляжу, что меня жаль всяким полунищим музыкантам? Да Понте на мгновение отрывается от своей обеденной карбонары, чтобы бросить на Сальери хитрый взгляд. — С другой стороны, — продолжает он, — почему он полунищий, если каждый день может столько кофе покупать? Допустим, себе он капучино всегда берёт, а мне приносит всегда разное, иногда довольно дорогое. Рассуждения риторические, чисто чтобы поддержать разговор, пока да Понте не доест, но у него всегда оказывается ответ на все вопросы даже риторические. Особенно на риторические. — Сестра Моцарта работает в кофейне за углом, — сообщает он. — И для итальянца её брата второй кофе бесплатно. Ну или с большой скидкой. Сальери хмурится. Ему не нравится быть «итальянцем чьего-то брата», тем более что неизвестно ещё, чего Моцарт от него хочет. Да Понте многозначительно усмехается и советует не загоняться и пользоваться ситуацией. Сальери соглашается и мастерски делает вид, что это не похоже на бессловесный, но очень настойчивый флирт. --- Июль встречает Сальери пробками, опозданием и лёгким запахом корицы. Кабинет открыт, но присутствие Моцарта выдаёт только кофе в стаканчике с нарисованной смешной мордочкой. Мордочка блестит чернилами и кажется смутно знакомой. Буднично наслаждаясь полуостывшим латте, Сальери понимает, что Моцарт уже неплохо изучил его предпочтения, и становится одновременно и приятно, и неуютно от того, что кто-то в деталях знает что-то о его вкусах, пусть речь и идёт только о такой мелочи, как кофе. Особенно если кто-то — Моцарт. Который, кстати, после репетиции напрашивается в гости. Сальери, мучительно долго заверявший Розенберга, что напишет что-нибудь новое к следующему понедельнику при полном отсутствии идей, не сразу понимает, что от него хотят. Он видит перед собой только светлые растрёпанные волосы Моцарта, растянутую майку с логотипом какой-то рок-группы и его быстро шевелящиеся губы. Медленно-медленно до Сальери доходит, что он использует какой-то глупый повод, чтобы напроситься к нему домой. — Нет. Вы узнаете, где я живу, и будете преследовать меня ещё и там, — быстро отвечает Сальери, от усталости говоря ровно то, что подумал, не успев завернуть мысли в какую-нибудь более убедительную ложь. — Не буду, — тут же заверяет Моцарт. — Но мне очень нужен этот черновик, честно. Пожалуйста. — Я принесу его завтра. — Но я должен работать с ним сегодня! — восклицает Моцарт, прикрываясь нахлынувшим на него желанием заниматься делами, которого у него отродясь не было. — Вы же сами мне, и вообще всем, хвастались идеальной памятью, что знаете всю свою музыку наизусть, — вспоминает Сальери гордые слова Моцарта о том, что ему не нужны партитуры. — Нет! Вот всё помню, а это — не помню. «Надеюсь, мне не придётся менять квартиру после этого», — удручённо думает Сальери, глядя в честные глаза Моцарта, прежде чем кивнуть. Тот, обрадованный, бросается вперёд него к парковке, сверкая красными кедами. — Может быть, включим музыку? — предлагает Моцарт, скучающе наблюдающий за тем, как аккуратно Сальери выезжает с территории театра и встраивается в поток машин. — Мне кажется, наши музыкальные вкусы немного не совпадают, — отвечает тот, косясь на футболку Моцарта. — Не любите пауэр-метал? — понимающе спрашивает он. — Совсем не так сильно, как раньше, — признаётся Сальери и улыбается, чувствуя на себе внимательный взгляд Моцарта, видимо, пытающегося представить его увлекающимся тяжёлой музыкой. — На самом деле я слушаю и много чего другого, — снова нарушает тишину Моцарт, отправляясь в увлекательное перечисление своих любимых исполнителей. Сальери, сосредоточившись на дороге, слушает его вполуха, но что-то знакомое из общего потока названий выцепляет. На светофоре включает, прерывая Моцарта: тот довольно откидывается на спинку сиденья и настукивает гитарный ритм по ручке двери. Музыка хорошая, Моцарт молчит, и Сальери немного расслабляет плечи. Примерно через полчаса Моцарт сидит у Сальери на кухне, медленно складывая искомый черновик и, видимо, ожидая приглашения на чай. Сальери смотрит поочерёдно на чайник, на Моцарта и на часть прихожей и разрывается между благородством, которое требует отплатить чаем за многочисленный кофе, и усталостью. У Сальери нет настроения сейчас вести светские беседы, но и выпроваживать Моцарта сил тоже нет. Поэтому он сдаётся. — Хотите чаю? Моцарт активно кивает, и Сальери наливает воду в чайник и достаёт пачку печенья. — Антонио… — Нет, — не оборачиваясь, резко перебивает Сальери. — Что «нет»? — удивляется Моцарт. — Я ведь ещё не сказал ничего. — Нет, не называйте меня Антонио, — со вздохом отвечает он, ставя на стол печенья и сахарницу. — Ладно, герр Сальери, — язвительно выделяя обращение, поправляет себя Моцарт. — Есть у вас тут уборная? Сальери указывает рукой вглубь коридора и думает, что его имя звучало у Моцарта непривычно мягко и солнечно. Но сближаться не хочется. Стоило это всё на кофе закончить. --- Говоря, что не будет его преследовать, Моцарт не врал, если, конечно, не считать преследованием то, что он начинает постоянно забывать у Сальери дома свои вещи. Моцарт, несмотря на свою гениальную память, рассеян до невозможности и постоянно оставляет свои вещи где попало, и чёрт бы с ним, — но в какой-то момент это «где попало» сводится к квартире Сальери. Тенденция тревожная и подозрительная, и печенье со всеми его визитами за забытой мелочовкой расходуется в два раза быстрее, но предъявить ему нечего. У Сальери нет сил сближаться с Моцартом, и тем более их нет, чтобы его отталкивать; так что он позволяет идти всему своим чередом и надеется, что Моцарт отстанет сам, когда не увидит ответного интереса. Но его это как будто не останавливает. За чаем он болтает за двоих, крепко жмёт Сальери руку при встрече и пару раз даже заглядывает по выходным, просто так, мимо, мол, проходил. Иногда Сальери самому интересно, что будет дальше; иногда у него болит голова, и тогда он прячется в кабинете Розенберга — к огромной радости самого директора, у которого к Сальери всегда есть или рабочий вопрос, или сплетня. От Розенберга голова болит ещё сильнее, а жалобы да Понте не помогают — он не выказывает сочувствия и только таинственно улыбается. В конце концов Сальери приучает Моцарта прислушиваться к его «Прошу прощения, я устал, до завтра» и приносить своё печенье. У него тут нет сестры, которая бесплатно даст ему сладости «для его австрийца». --- Одним пасмурным августовским днём Сальери сидит на кухне и, чертыхаясь сквозь зубы, красит себе ногти чёрным лаком. Причина этого, при всей своей вескости, кажется всё более глупой с каждым следующим накрашенным ногтем и заключается в следующем: Розенберг решил, что трагедии нужно играть трагично, задрапировать всё в черное и даже дирижёру ногти накрасить, чтобы не выделялся. Сальери почти уверен, что, если он завтра придёт без лака, ничего ему за это не будет, но экспериментировать, право, не хочется. Приходится делать себе маникюр — дело по первости само по себе нервное, а от него к тому же отвлекает звонок в дверь. Сальери не обращался к богу последние пять лет своей жизни, но сейчас он просит его, чтобы это был не… — Моцарт, — констатирует он угрюмо, открывая дверь и помахивая в воздухе только что докрашенной левой рукой. — С Днём рождения! — восклицает он в ответ, улыбаясь и протягивая торт. — Нет у меня никакого дня рождения, — бурчит Сальери, нехотя отходя в сторону, когда захлопывать дверь уже поздно. — Есть, — довольно отвечает Моцарт. — И Лоренцо даже устроил в честь него вечеринку. — Я знаю. Да Понте уже третий год использует его как повод для праздника, несмотря на то, что я никогда не прихожу. — Там было довольно весело, на самом деле. Но я решил поздравить тебя лично. — А переход на «ты» — это такой подарок? — Нет, подарок — это торт. А «ты»… Мы же давно знакомы. Сальери показательно отсчитывает на пальцах ненакрашенной руки количество месяцев, что они друг друга знают. Получается три — слишком мало, чтобы коллега с работы стать хотя бы другом, — но Моцарт только пожимает плечами и проходит на кухню. — Ты и правда красишь ногти, — удивляется он, ставя торт рядом с баночкой с лаком. — Я сначала решил, что запах мне показался. Сальери кривится. Господи, это унизительно, и то, что он может свалить всё на директора, не сильно помогает. — Вы… Ты же слышал про ту идиотскую затею Розенберга. — Я бы выбрал какой-нибудь сиреневый. Чёрный — это так скучно, — тянет Моцарт задумчиво. — В том и смысл. — Помочь? — вдруг спрашивает он и поясняет на непонимающий взгляд Сальери: — Ты правша, и красить правую руку левой будет неудобно. — Пожалуй… — Сальери вообще только сейчас задумывается об этом. Хорошо, наверное, что он понял это не с кисточкой в руках. Плохо — что за него это понял Моцарт. — Видишь, как я вовремя. Моцарт плюхается на стул и придвигает лак к себе, выжидающе глядя на Сальери. Тому ничего не остаётся, кроме как сесть напротив и протянуть ему правую руку. Моцарт устраивается поудобнее, бросает на него подозрительно коварный из-под ресниц и приступает, взмахнув кисточкой, как опытный художник. Сальери прикрывает на секунду глаза и ждёт нового витка его кропотливого, но непонятно к чему ведущего флирта. Впрочем, ничего предосудительного Моцарт не делает. Напевает себе что-то под нос и, наклонившись, старательно прокрашивает мизинец. Сальери и сам расслабляется, отстранённо наблюдая, как ровно краска ложится на ноготь, пока кисточка не задевает случайно кожу. Лак — мокрый и прохладный, а палец у Моцарта, которым он пытается аккуратно стереть свою ошибку, тёплый. Сальери вздрагивает. — Не увлекайся, — просит он резко. Моцарт тихо усмехается, нежно оглаживает фалангу испачканного пальца и говорит негромко: — У тебя очень красивые руки. — Он всё ещё склоняется над столом, и Сальери не видит его лица — только как розовеют его уши. — Если ты не перестанешь, я пожертвую маникюром и макну тебя в твой торт, — обещает Сальери, и Моцарт снова берётся за кисточку. На чай с тортом тоже остаётся — должен же кто-то его нарезать, пока у Сальери ногти сохнут, — хотя и болтает от пережитого волнения вдвое больше обычного. — Надеюсь, я не испортил тебе День рождения тем, что пришёл без приглашения, — говорит Моцарт, обуваясь. Удивительно сознательно для того, кто Сальери почти преследовал. Тот хмыкает. — Были и похуже. Спасибо за помощь. И за торт. Моцарт лучезарно улыбается и выпархивает из квартиры. --- Сентябрь ознаменовывает премьера спектакля Моцарта, из-за чего он становится нервным, спит так мало, что и под слоем блёсток синеют мешки под глазами, забывает про кофе даже для себя и бегает по театру быстрее обычного. Один раз даже кричит на осветителей, и так становится известно, что даже у солнечного Моцарта бывает плохое настроение. В день спектакля Сальери ожидает по меньшей мере урагана — потому что небо затягивает тяжёлыми тучами и ожидается кульминация нервозности Моцарта. Однако в театре к его приезду тихо и темно, только слышно, как кто-то распевается вдалеке. Сальери движется осторожно, будто в фильм ужасов попал, и идёт к гримёркам, куда ведёт его интуиция. Моцарт, сонный и всклокоченный, как раз выползает из одной, увидев Сальери, застывает, как олень в свете фар, и хлопает глазами. — Ради всего святого, скажи, что ты не спал здесь, — просит Сальери то ли с раздражением, то ли с беспокойством, изучая его помятый вид. — Не скажу, потому что врать нехорошо, — невнятно бурчит Моцарт и уползает дальше в сторону зрительского зала. План в голове Сальери созревает мгновенно, и он даже не успевает задуматься, чем его действия продиктованы. Уточнив у встретившегося ему у входа удивлённого да Понте, где именно работает сестра Моцарта, он почти бегом спешит туда. Небольшое кафе с несколькими круглыми столиками и низко свисающими с потолка лампами из цветного стекла со входа окутывает его ароматом кофе, свежей выпечки и, едва уловимым, — цитрусовых. Худенькая девушка со светлыми кудряшками, сидящая за стойкой заказов, улыбается, вставая, и спрашивает, что ему приготовить. — Большой капучино с карамельным сиропом, пожалуйста, — просит Сальери, сразу начиная отсчитывать деньги и в который раз думая с досадой, что нужно уже снять облупившийся лак. Ходит, как оборванец, но в голове при взгляде на ногти неизменно всплывает воспоминание, что у него красивые руки, и становится так… непонятно, что тут уже не до лака. — И большой латте, — добавляет он. Девушка кивает и, пробивая напитки, внимательно смотрит на Сальери украдкой. Он так же смотрит на неё, быстро находя множество мелких сходств с Моцартом, и они, столкнувшись взглядами, понимают, что взаимно изучают друг друга уже некоторое время. Девушку это, впрочем, не смущает. Она, так знакомо прищурившись, открыто всматривается в лицо Сальери, прежде чем отвернуться к кофе-машине. — Простите за нескромный вопрос, но есть ли вероятность, что вы тот самый Антонио Сальери, о котором, не затыкаясь, говорит мой брат? — интересуется она под шипение кипятка. — А вы, стало быть, сестра Моцарта? — поборов желание спросить, что именно он о нём говорит, усмехается Сальери. — Мария Анна, — представляется она, и он быстро пожимает её тонкую руку. Рукопожатие выходит неожиданно крепким. — Но можно просто Наннерль. Сальери кивает, хотя эти австрийские ласковые суффиксы всё ещё иногда вводят его в ступор. — И итальянцу моего брата кофе, как всегда, за счёт заведения, — добавляет она. — Я свой собственный итальянец, — возмущается Сальери себе под нос, на что Наннерль только снисходительно улыбается. Вспоминаются многозначительные смешки да Понте, и хочется как-то внести уже ясность в ситуацию, но не сегодня. Не в день же премьеры к Моцарту с такими разговорами идти. — Я вижу, Вольфганг так увлёкся своим спектаклем, что даже забыл принести вам кофе, — продолжает она, ставя на прилавок первый стаканчик. — Он ночевал сегодня в театре, — прилаживая крышку, отвечает Сальери. Наннерль закатывает глаза. — Ну конечно. Лучше ночевать на работе, чем позвонить сестре и попросить вызвать такси до дома. — Она обиженно поджимает губы. — Он очень волнуется, — неясно зачем поясняет Сальери. Будто она сама этого не знает. — Я понимаю. А ещё я не смогу прийти на его премьеру, и из-за этого он переживает тоже, — грустно говорит Наннерль, самостоятельно закрывая второй стаканчик. — Я работаю. — Разве вы не можете отпроситься? — Будь это вот это, — она машет рукой на кофе-машину, — я бы ушла, не задумываясь, но я ещё даю частные уроки игры на фортепиано, и сегодня у меня как раз занятие, и я никак не могу его отменить… В общем, я встречусь с Вольфгангом, когда всё уже закончится. — Она виновато улыбается. — Привет, Станци! Она отвлекается и выбегает из-за прилавка, чтобы встретить пришедшую коллегу, целует её в щёку и просит протиснувшегося мимо них Сальери: — Проследите, чтобы мой брат не умер сегодня от нервного срыва. — Обязательно, — обещает он, невольно улыбнувшись. --- — Вот ты где, — зовёт Сальери, входя в зал, как был в плаще, и заставая коллегу стоящим на сцене и осоловело осматривающим занавес. Моцарт фокусирует взгляд сначала на Сальери, потом на кофе в его руках, и в его глазах появляется капля осмысленности. Когда он делает несколько глотков, взгляд его совсем светлеет, и, пригладив волосы, он сердечно заверяет Сальери, что тот спас ему жизнь. — За твою премьеру. — С лёгкой улыбкой тот салютует ему стаканчиком, и Моцарт шутливо чокается с ним. Кофе приводит Моцарта в чувство, но также даёт ему силы развить такую бурную деятельность и поднять столько шума, что Сальери начинается казаться, у них сегодня выступает как минимум кто-то вроде самого Баха. Яростный стук тростью Розенберга по полу Моцарт попросту не слышит, и директор удаляется в кабинет, раздражённо прося кого-нибудь привести юного гения в чувство. Услышавший это да Понте с готовностью говорит: «Одну минуту» и скоро возвращается с бутылкой вина. Вовремя перехватывая да Понте и отправляя его пить в одиночестве, Сальери чувствует себя так, будто остановил конец света. Только пьяного Моцарт им сейчас не хватало. Он и трезвый невыносим, но разбираться с ним приходится Сальери, потому что больше желающих нет. Моцарта приходится звать три раза, прежде чем он наконец реагирует. — А, Сальери, это ты, — растерянно замечает он, оборачиваясь. — Что ты делаешь? — сдержанно спрашивает тот, и Моцарт после такого простого вопроса ощутимо зависает. Сальери решает быть настолько терпеливым, насколько позволит ситуация. — Я проверяю, — формулирует наконец он. — Ты всё проверил вчера. И я потом проверил. И потом мы вместе проверили. — Но вдруг за ночь всё испортилось?! Нужно перепроверить. — Ничего не испортилось, — стараясь успокоить их обоих, заверяет Сальери. — Но вдруг… — Стоять! — грозно кричит Сальери, успевая схватить Моцарта за шкирку, пока тот снова не убежал, и усаживает его в зрительское кресло, опираясь на его спинку и нависая сверху. Глядя ему в глаза, он медленно, раздельно произносит: — Ничего не сломалось. Освещение в порядке. Декорации на месте. Костюмы готовы. Что ещё тебя волнует? — Вдруг никто не придёт? — спрашивает Моцарт жалобно и тихо, несчастно сжимаясь в комочек. Сальери вздыхает и присаживается рядом. Подумав, медленно кладёт руку ему на плечо. В таком доверительно беззащитном Моцарте есть что-то очень трогательное. — Полного зала, может быть, и не будет, но, судя по проданным билетам, людей придёт много. — А если мы перед ними опозоримся? Актёры всё забудут, перепутают… — Ну с какой радости им это делать? — стараясь звучать ласково, а не иронично, спрашивает Сальери. — У них было достаточно репетиций, они помнят всё, что нужно делать, даже лучше тебя. Моцарт вздыхает и слабо улыбается. — Я, наверно, жалко сейчас выгляжу… — В первый раз все так выглядят. — Сальери пожимает плечами. — Когда я должен был первый раз дирижировать концертом, в котором были только мои произведения, за день до выступления был выходной, репетиций не было, и я весь день шатался по городу, от одной своей афиши к другой, смотрел на них подолгу, хотя они ничем не отличались. Потом думал, что от волнения выроню дирижёрскую палочку, а после концерта влился в толпу выходящих зрителей и подслушивал, что они говорят. — Не могу представить тебя таким, — признаёт Моцарт, глядя на него удивлённо. Сальери усмехается. — Суть в том, что всё прошло довольно неплохо, и нет смысла себя накручивать. Поздно уже что-то исправлять. Моцарт кивает, порывисто встаёт и кричит что-то в благодарность уже из коридора. Спектакль завершается громкими и продолжительными аплодисментами, после которых Моцарт, чудом не падая на развязанных шнурках, проносится прямо в объятья улыбающейся сестры. Сальери наблюдает за чужим счастьем издалека и решает, что его поздравления с успешной премьерой будут здесь лишними. Когда после тихой поездки в пустой машине он вместо радости от возможности отдохнуть чувствует вдруг горечь и одиночество, Сальери впервые задумывается, мог ли странный флирт Моцарт в самом деле сработать. --- К концу ноября Моцарт, окрылённый нарастающим успехом, пишет что-то новое (и сменяет наконец свои извечные кеды на более подходящую погоде обувь). Розенберг, узнавший об этом раньше всех, реагирует предсказуемо: барабанит пальцами по подлокотнику своего кресла и набалдашником трости — по столу, надменно высказывая Моцарту всё, что он думает о нём и его творчестве. — Но ведь первая постановка идёт хорошо, верно? — как ни в чём ни бывало отвечает Моцарт, о чьё чувство собственной гениальности разбиваются все нотации директора. — Единичный успех ещё далеко не повод считать себя любимцем публики, молодой человек, — нравоучительно замечает Розенберг. — Свободны. Он решительно отказывается давать добро на постановку и ясно показывает, что не хочет видеть эту пьесу вообще, даже если Моцарт целиком и полностью её перекроит. Да Понте, влюбившийся в неё с первых реплик, воинственно направляется в кабинет директора и выходит оттуда через полчаса понурый, как побитая собака. — Он неисправим, — выносит вердикт писатель и запирается в своём кабинете. Сальери наблюдает за этими плясками вокруг новой пьесы Моцарта с безучастным любопытством и в конце концов просит себе один экземпляр. По загоревшимся глазам автора понимает, что его воспринимают как подкрепление в защите произведения, чем сам Сальери становиться изначально не собирался, о чём Моцарта и предупреждает. — Неплохо, — бросает Сальери после прочтения, встретив его в коридоре, и идёт дальше, не останавливаясь, не оглядываясь и не желая встречаться с чужим растерянным взглядом. На самом деле всё совсем не неплохо. Всё так хорошо, что немножко больно, и Сальери не может, не хочет выразить этого вслух. Потому что Моцарт одним только черновиком залез ему в душу, вытряс её всю, перевернул и оставил так лежать, обнажённую и неподвижную. Сальери стоило взять эту работу на выходные, стоило дать себе время, стоило заранее учесть, что Моцарт уже, несмотря ни на что, влез ему в голову, что своим творчеством он ворвётся глубже, дальше, в глубоко личное и ото всех спрятанное. И признать, что ему его не хватает. Моцарт после успешной премьеры с головой ныряет в гулянки с актёрами, пропадает по несколько дней, носится по театру, как сумасшедший, и не помнит, что оставил у Сальери дома свой блокнот. Всё это Сальери выводит из одного черновика. Он даёт себе обещание, что разберётся с этим, но сначала — всё равно музыка, а потом уже слова. Ему не хочется видеть эту пьесу Моцарта на сцене, потому что это — слишком. Откровенное, честное, как ножом по сердцу. Сальери знает, что сделает всё, чтобы её поставили. Розенберг рад его видеть ровно до того момента, как он произносит имя Моцарта. — Вы же не пришли за него просить, — с железными нотками раздражения спрашивает директор. — Именно для этого, — кивает Сальери бесстрастно. Он знает, что не краснеет, но щёки всё равно как будто горят. — Даже при моём огромном уважении к вам — нет, — отрезает Розенберг, демонстративно отворачиваясь и начиная шумно переворачивать вещи в ящике стола, имитируя поиски. — Позвольте спросить, почему. — Сальери чуть склоняет голову. — Потому что это халтура, которой никого не заинтересуешь, — презрительно отвечает Розенберг. — Как вы не видите?! — Сальери, сорвавшись, бросается вперёд, с размаху опираясь на стол, отчего тот жалобно накреняется. Он тут же опускает голову, беря себя в руки, зная, чего может стоить такая вспышка при директоре, но его она как будто не смущает. — Не вижу, — отвечает он спокойно. — Это гениально, — обречённо шепчет Сальери, неосознанно вкладывая в эти слова слишком много смыслов. — То же самое сказал мне да Понте, но, даже если вы, итальянцы, сговорились, это ничего не меняет. Сальери вздыхает, выпрямляясь и быстрым движением поправляя выбившуюся чёлку. — Послушайте, — начинает он, глубоко вдохнув, — за столько лет работы я всё ещё гораздо меньше вашего понимаю в привлечении публики и не так остро чувствую её настроение. Зато я разбираюсь в другом, и тут вы вынуждены мне поверить: я знаю, что эта пьеса гениальна. Это говорит вам и да Понте, и, видит бог, мы спорили об искусстве всегда. Но мы согласны сейчас, и, если это не доказывает, что пьеса достойна шанса на постановку, я не знаю, что докажет. Соберёт ли оно достаточно большую аудиторию, я не знаю, но оно должно увидеть свет, мы должны дать ему шанс. Если вы хотите, я буду лично следить за ходом репетиций и контролировать их все. — Трогательно, — сухо отвечает Розенберг по окончании. Тронутым он не выглядит. — Я разрешу постановку под вашу личную ответственность. И найдите мне Моцарта. — Спасибо, — выдыхает Сальери, глядя на его плотно сомкнутые губы. — И Антонио, осторожнее. Ваша увлечённость этим юношей не доведёт до добра, — почти по-отечески говорит Розенберг. Сальери, быстро кивнув, выходит из кабинета. Всё время, что Моцарт проводит с директором, Сальери прохаживается неподалёку, подавляя в себе желание начать грызть ногти, и надеется, что Моцарт ничего не испортит, в особенности, что не будет противиться наблюдению за ходом репетиций. Ссоры и криков не слышно, и это успокаивает, но всё же не до конца. Когда дверь кабинета открывается, Сальери спешит в другую сторону, но Моцарт успевает его заметить. Обгоняет, перекрывает путь и пристально смотрит в глаза. Сальери чувствует себя вымотанным и его пьесой, и разговором с Розенбергом, но взгляд выдерживает. — Ты заставил его принять пьесу, — непонятно, вопрос это был или утверждение, и Сальери на всякий случай кивает. — Но… разве тебе понравилось? — Не понравилось, не старался бы, — коротко отвечает Сальери, надеясь на сегодня этим завершить разговор, но Моцарт рушит этот план, внезапно его обнимая. — Спасибо, — шепчет он ему в плечо. — Будет тебе… Сальери тянется, чтобы отстранить его, но, положив руку на плечо, уже не может убрать и только слегка приобнимает в ответ. Моцарт обхватывает его поперёк груди, неожиданно крепко вцепляясь в куртку, и Сальери, не видя возможности избавиться от навязанных объятий, смиряется, осторожно кладёт вторую руку ему на спину и, не удержавшись, касается носом кончиков волос. Тепло. — Заедем сегодня к тебе? — спрашивает Моцарт, отстраняясь и улыбаясь. Сальери думает, что давно не слушал музыку в машине, а ещё у него появился новый чай с вишней. Он кивает, слабо улыбаясь в ответ, и запрещает себе чувствовать себя использованным. --- Зимой в Моцарте что-то ломается. Он вдруг перестаёт излучать своё божественное вдохновение и делиться со всеми бесконечными запасами радости. Улыбается, шутит, но как-то болезненно, надломлено. И репетиции из-за этого его состояния идут из рук вон плохо; наблюдающему за ними Сальери хочется закричать, чтобы они остановились, хотя он не может толком объяснить, что не так. Он хочет Моцарта поддержать, хотя бы понять, в чём дело, но Сальери никогда не был в этом хорош. Он неловок, не умеет вовремя подобрать слов и только бессмысленно варится в холодной тишине, которой Моцарт себя окружает. На рождественской вечеринке Сальери замечает его в уголке, в съехавшем набок колпаке Санты и залипающим в телефон. Сальери хочется домой, но в уголок к Моцарту он заворачивает по дороге, присаживается рядом и собирается с мыслями — хаотичными и безрадостными, сводящимися к тому, на кой чёрт был весь этот кофе, если теперь всё вот так. Сальери почти готов признать, что кофе сработал-таки, но теперь снова ни в чём не уверен. — Это последний раз, когда я спрашиваю, — говорит он негромко, и за празднично шумным да Понте его почти не слышно. — Если не ответишь, я отстану, но сейчас я хочу помочь, если могу. Что у тебя случилось? Моцарт поднимает голову и смотрит неуверенно. Вертит телефон в руках, теребя позвякивающий брелок. — Не знаю, — отвечает он наконец. — Я просто… не очень хорошо переношу зиму. Сильно заметно? — Розенберг недавно спрашивал, не нужен ли тебе больничный, — хмыкает Сальери. Моцарт усмехается. — Не думал, что всё настолько плохо. Но не стоит волноваться, правда, я весной отойду. — Как скажешь, — кивает Сальери. — Я хотел бы свернуться калачиком на твоём диване и проспать до марта, — выпаливает вдруг Моцарт и краснеет — румянец в его состоянии выглядит лихорадочным. Сальери застревает между «мой диван к твоим услугам» и «на своём спи» и ничего не отвечает, быстро сжимает его плечо и уходит. К весне Моцарт и правда оттаивает. Упрямо и немного нервно, надевает яркие рубашки и будто из раковины себя достаёт. Звенит браслетами, красит прядь волос в розовый и пытается всех убедить, что всё хорошо. Кажется, у него получается. Сальери решает не усложнять себе жизнь, наблюдает за этими изменениями отстранённо, с присущей коллегам тактичностью. Он приходит к выводу, что вот такими ему их отношения и нравятся, когда расцветший Моцарт снова просится к нему домой. У Сальери день полон сложных разговоров, бессмысленных репетиций, где все отвлекаются и топчутся на одних ошибках, и диссонансных интервалов. Когда Моцарт вперёд него идёт к его машине, не дожидаясь согласия, Сальери впервые хочется на него по-настоящему наорать. Но он такой счастливый, даже на этом мерзком мартовском ветру, что парадоксально хочется верить, что эта радость заразная. Оказывается, нет. Моцарт сидит в его гостиной, хрустит клубничным печеньем и пристально смотрит, что там такое чертит Сальери на нотном листе. У Сальери болят плечи и голова, ему хочется кофе и чтобы Моцарт перестал следить за его рукой. Она от этого забывает диезы, промахивается строчками и пишет какую-то ерунду. Моцарт его своей радостью не только не заражает — он его ею неимоверно бесит. — Может быть, я могу помочь? — спрашивает он, подходя ближе и заглядывая через плечо. Он ведь не может знать, что Сальери этого не переносит, правда? Он откладывает ручку и медленно трёт переносицу, давя на неё пальцами изо всех сил. От Моцарта пахнет кофейней Наннерль — цветочными духами своей сестры и свежим кофе. От Моцарта пахнет весной, чёрт бы её побрал. — Как же я тебя ненавижу, — говорит Сальери, и даже тихие свои слова отдаются новым всплеском головной боли. Моцарт делает неуверенный шаг назад, потом молча выходит из комнаты и из квартиры. Сальери думает, что он снова неудачно подобрал слова, но над формулировками и объяснениями он подумает завтра. Если он вообще должен что-то объяснять. На следующий день да Понте аккуратно подхватывает Сальери под локоть и отводит в сторону. — Что ты ему наговорил? — спрашивает он. Сальери не нравится его серьёзный тон и почти осуждающий взгляд. — Кому? — Моцарту. Там скрипачи сидели кружочком, помогали одному написать романтичное сообщение его девушке. В шутку спросили у Моцарта совета. А он мимо шёл смертельно расстроенный и ответил, что ничего в этом не смыслит и что тот, с кем он пытался флиртовать, его теперь ненавидит. — А с чего ты решил, что это из-за меня? Встречаясь со снисходительным взглядом да Понте, Сальери поднимает руки в защищающемся жесте и вздыхает. — Не отвечай, я понял. Я разберусь. У Сальери нет ни малейшего представления, как это сделать. Он старается не пересекаться с Моцартом весь день — что довольно просто, он сам его избегает — и ловит в конце у выхода. С ужасом смотрит на промокшие красные кеды — в середине марта это можно считать попыткой самоубийства. — Давай я подвезу тебя до дома, — предлагает Сальери. Жалость пробивается в голос невольно: эти потемневшие от воды кеды его пугают. — Не стоит, я дойду, — отвечает Моцарт, поджимая губы и не глядя ему в глаза. — Куда ты в этом пойдёшь? — спрашивает Сальери, кивая на его обувь. — Тебе нужно высушиться, а нам нужно поговорить. — Ты уже всё сказал, — упрямо отвечает Моцарт, которому уязвлённая гордость ни за что не позволит согласиться. — Избавь меня от мелодрамы, мне её на сцене хватает, — просит Сальери устало, берёт его под локоть и ведёт к парковке. Моцарт не сопротивляется, но смотрит всё равно в другую сторону. Тишина в машине всю дорогу просто убийственная. — Прости за то, что я сказал вчера, — говорит Сальери, когда они устраиваются на кухне и заваривают чай. Оправдываться усталостью не хочется, поэтому выходит коротко — но искренне. — Прости, что я к тебе полез, — отзывается Моцарт. Кусает губу и смотрит на поднимающийся от кружки пар. — Я не знал, что так тебя раздражаю. — Не всегда. Вчера был плохой день. И я тебя не ненавижу, — считает он важным добавить. Моцарт отрывает взгляд от кружки и впервые за день смотрит Сальери прямо в глаза. Очень-очень серьёзно, внимательно. Сальери чувствует себя как под прицелом. Моцарт молчит, потом наконец решается и спрашивает прямо: — А что тогда? Если не ненавидишь, то что? Сальери чувствует, что бледнеет. Они знакомы почти год, и всё равно всё происходит слишком быстро. Голова кружится под этим пристальным взглядом человека, которому больше нечего терять. — Не знаю. Я — не знаю. — А я знаю, — уверенно говорит Моцарт, набираясь вдруг смелости, и чашка в его руках слегка дрожит. — Я тебя люблю. У Сальери внутри всё на секунду останавливается и переворачивается, будто Моцарт всё-таки в него стреляет. У Сальери пустота в голове и ноль вариантов ответа, состояние, похожее на панику, и много быстрых нот. Ему кажется, он мог бы свой ответ сыграть, словно они в дурацком мюзикле, но общаться словами он становится не способен. Отсутствие ответа Моцарт принимает тоже, кивает и, вставая, уходит в прихожую, начиная обуваться. — Нет, подожди! — Сальери чуть не роняет стул, неловко налетает на Моцарта со спины и прижимает к себе. Он очень худой — мелькает случайное наблюдение, — рёбра пересчитать можно, а рубашка на ощупь мягкая. Сальери утыкается носом ему в макушку, пахнущую дождём и шампунем; у него бешено бьётся сердце, и в этом безумном ритме Моцарт своим безупречным слухом должен разобрать то несчастное «не разлюблю», которое в слова у Сальери никак не ложится. — Оставайся, — просит он тихо. — Кеды же ещё не высохли. — Ладно, — усмехается Моцарт. — Это, пожалуй, был не срочный вопрос. Он накрывается руку Сальери своей и остаётся.