Прощение

Депрессия — это когда легче вручную выгрузить вагон кирпича, чем поднять телефонную трубку. И Ацуши знал эту прописную истину всю свою жизнь. Он лежал на футоне в обычной домашней одежде — в обычной белой футболке, которая ему великовата и серых штанах — и просто беззвучно плакал. А рядом с ним под боком лежал и вибрировал телефон, который в сотый раз за четыре часа разрывается от звонков. Это были Кёка, Куникида и Дазай. Но ему было всё равно. Он не хотел разговаривать ни с кем. Возможно, он хотел извиниться или хотел, чтобы у него просили прощения. Ему было плохо и нож, который лежит рядом весь в крови, как и его руки и футон не предвещал того, что Ацуши просто так роняет слёзы в тишине. Ни всхлипов, ни стонов, ни завываний, ни бормотания. Он просто лежал, смотря в потолок, и плакал. Подушка уже давным-давно стала мокрой, а из настежь открытого окна дул холодный ветер, но Ацуши ничуть не чувствовал холода. В голове набатом билось: «Никогда, ты — зазнавшийся мальчишка, не будешь стоять на первом месте для меня! Никогда!» Отличный способ провести выходные перед каким-то там праздником какого-то там Валентина, а заодно и попасть в больницу с острым бронхитом причём ещё и к психологу заодно сходить. Спустя три часа такого времяпровождения, которое включало в себя кровопускание Накаджима всё же закрыл окно и лёг обратно, только взяв с собой сборник стихов поэтов Великобритании. Он проспал все выходные и немного успокоился. Ну, как проспал. Он проплакал все выходные и перечитал один и тот же сборник двадцать раз. Он считал — это точная цифра. А ещё он чуть не перепутал горизонталь и вертикаль из-за тумана перед глазами из-за слёз. Наступил понедельник, а значит пора на работу. И как назло у него закончился тональный крем. И как прикажете ему прикрывать всю эту красноту лица, которая вряд ли исчезнет, когда он умоется? Рабочая одежда была скомкана и лежала в корзине для белья, что значило, что он про неё просто-напросто забыл, поэтому Ацуши пришлось долго думать, что же надеть. Его выбор остановился на чёрных рваных джинсах, белой выглаженной ещё четыре дня назад рубашке, приталенном чёрном пиджаке. Он знал, что если увидят порезы, то его прибьют и за шкирку приведут к Йосано, да ещё и Дазаю достанется, поэтому решил не подворачивать рукава пиджака, а рукава рубашки и так были длиной три четверти. Также Накаджима решил, что наденет хоть один раз на работу шляпу и натянул ботинки. Февраль — это самый нелюбимый месяц всех жителей Йокогамы. То снег, то солнце, которое почти не греет, но снег отчего-то тает, то дождь, то шторм, то буря на суше. И кажется, сегодня будет холодно, но не минус 10, поэтому лёгкое чёрное пальто пойдёт. Зачем Ацуши брал с работы ноутбук, если всё равно не напечатал ни одной строчки? Да он и сам не знает. Просто так. Но ноутбук забрать надо, поэтому нужно собрать всё в портфель. Есть абсолютно не хотелось, так же как и выстирывать кровавое постельное белье. Было проще выкинуть или сжечь его и потом купить новое. Но сиротская душа не позволяла, поэтому пришлось бросить и его в корзину. А вечером стирать. Гладить. Раскладывать всё по полочкам. А ведь так хочется просто бросить всё и выпить в баре. Но похоже Судьба не думает так же. Спасибо ей за это. Холодный морской ветер так и норовил сорвать шляпу, но та упрямо сидела на голове и явно не хотела покидать своё место. За это Накаджима мысленно благодарил её, потому что надевать шляпу в ветер, если ты не Чуя Накахара, очень глупо. Офис встретил его молчаливым удивлением и задумчивым взглядом Акутагавы, который почему-то сидел за столом Дазая. — Ацуши-кун, а что это за дурацкая шляпа? — Поинтересовался Дазай, который лежал на диване, свесив голову с него же. — Общественное мнение — это мнение тех, кого не спрашивают, — отсутствующе заявил Ацуши и опустил портфель на свой стол. Больше с ним никто заговорить не пытался. Но эта задумчивость в глазах Рюноскэ пугала и от неё хотелось спрятаться и сбежать. Сбежать обратно в холодную комнату общежития на мокрый от крови и слёз футон. О чём думал Акутагава? Он думал о том, что поступил неправильно. Он поступил слишком грубо. Он поступил слишком жестоко и пошёл на поводу старых эмоций. Он больше не будет бегать за Осаму Дазаем. Он больше не будет кричать на Ацуши Накаджиму. Он больше никогда не заставит Ацуши плакать. Даже невооружённым глазом было понятно, что этот мальчишка плакал. Красные глаза — это первый признак того, что он плакал. Второй — у него красноватое лицо. И не только щёки, а его никто не смущал. И Рюноскэ было очень стыдно и ужасно жаль, что он так поступил со своей второй половиной. В том, что Ацуши — его вторая половина и единственный, кто может заставить его сердце таять, Акутагава точно не сомневался. Из-за своих переживаний, что Накаджима может его не простить, совесть заставила купить самые лёгкие сигареты, которые только можно было найти. А это не очень хорошо может сказаться на состоянии его лёгких. И он бы с радостью извинился перед Ним прямо сейчас, но Он явно не оценит, что Рюноскэ объявит их парой и просто — напросто расплачется снова. Хотя на самом деле Акутагава знал, что Он расплачется в независимости от того, объявит он их парой или нет. Весь рабочий день Дазай пролежал на диване за ширмой, усердно над чем-то думая, Рампо от скуки прочитал все журналы про высокую моду, Акутагава думал как именно будет просить прощения, и лишь только один Ацуши работал — писал отчёты, ни разу не вставая с места. Куникида, Идзуми, Йосано, оба Танидзаки, Миядзава за день ни разу не появились в офисе, но всем было как-то всё равно. Было уже девять вечера и в офисе остались только Ацуши и Рюноскэ. Рюноскэ ждал, когда они останутся одни, а Ацуши ждал, когда уйдёт Акутагава. — Ацуши, пожалуйста, посмотри на меня, малыш. Мягкий баритон разрушил тишину, которая стояла в душноватом офисе Агентства целый день. Парень не испугался. Но боязливо поднял фиалково-золотые глаза, спрятанные за тонкими стёклами очков, на мафиози, который сидел в двух шагах от него. — Ацуши, можешь дать мне свою руку, малыш? — Левую или правую? Сиплый тенор, который стал нормальным мягким и мелодичным после короткого кашля. — Нет, я передумал. Давай обе руки. Послушный котёнок. Парнишка послушно развернулся к Акутагаве и по-кошачьи выставил ладошки. Котёнок. Рюноскэ мягко и аккуратно взял в свои уже немного огрубевшие от оружия ладони миниатюрные нежные ладошки младшего детектива. Он поцеловал каждую костяшку, каждый миллиметр кистей Накаджимы. «Прости. Прости меня. Пожалуйста, прости меня». Вот что чувствовалось в каждом прикосновении губ Рюноскэ к кистям Ацуши. Мафиози был прав. Его мальчик расплакался. Больше они не будут кричать друг на друга. Больше Рюноскэ не будет доводить Ацуши до слёз. Больше Ацуши не будет провоцировать Рюноскэ. — Я прощаю тебя. Я уже давно тебя простил. И прошу, прости меня тоже.