Слаще яблок

"Я тебе дома расскажу, ложное это правило или нет..." Обещание? Подначка? Или просто способ отвязаться? Лайт не знает. Рюук же об этом словно позабыл. С момента их прихода домой шинигами занимается чем угодно — просит яблок, достает Лайта, летает по дому, отпускает дурацкие шуточки, снова достает Лайта и просит яблок... а о том, что было в парке — ни полслова. Будто не было ни когтистых лап на плечах, ни объятий, ни прохладного языка, лизнувшего шею, ни обещания... ничего. В голове Киры время от времени мелькает мысль самому напомнить Рюуку о тех словах. Но всякий раз останавливает одно: а что, если шинигами возьмется на практике объяснять, насколько это правило ложное? Готовности к таким экспериментам Лайт, мягко говоря, не чувствует. Но и не может отрицать, что ему слишком любопытно — настолько, что от мыслей о возможном сексе с Рюуком где-то внизу живота что-то сладко сжимается в предвкушении, и член напрягается. А на Токио медленно опускается ночь, все затихает, и гудение системника, почти неслышимое днем, начинает раздражать. В конце концов Лайт решает, что на сегодня хватит и зубрежки, и смертей, выключает компьютер, убирает в тайник Тетрадь и несколько минут отрешенно слушает, как за окнами звонко танцует весенний дождь. "А сегодня, кажется, полнолуние... только разве за облаками можно что-то разглядеть?" — мелькает у него в голове. Взлететь бы выше облаков, вырвав все-таки у упрямой природы право любоваться луной и звездами тогда, когда захочется, а не только в ясную погоду... "Без толку мечтать, — хмурится Лайт. — Крылья мне даже Рюук не даст. Даже за полжизни. Впрочем, за такую цену я бы сам не согласился". Лайт обводит взглядом комнату — пусто, Рюук опять где-то летает — пожимает плечами и идет в душ. Давно пора ложиться спать, а он в очередной раз полуночничает. Теплая вода расслабляет и в то же время немного бодрит. Лайт знает, что это впечатление обманчиво — стоит улечься в постель, и сон не заставит себя ждать. Он поворачивает вентиль, перекрывая воду, и тянется за полотенцем, но спокойно вытереться и отправиться спать ему не дают. — Ну что, — Рюук влетает в ванную сквозь стену и зависает под потолком кверху ногами, — хочешь узнать, ложное то правило или нет? — Я уже подумал, что ты забыл, — Лайт смотрит на него с ленивым интересом. Демонстрировать насколько ему любопытно на самом деле он не собирается — не стоит Рюуку думать, что это так уж важно. А тот ухмыляется: — Отгадай загадку: что такое — сам не стоит и другим не велит? — Ого! — это звучит как-то неожиданно, и Лайт поднимает бровь, вопросительно уставившись на шинигами. — Ладно, не мучайся, — ухмыляется тот, переворачиваясь и усаживаясь на край раковины, — сам скажу. Это член нашего нынешнего короля. А загадку у нас в свое время шепотом и с оглядкой рассказывали... Теперь перестали, потому как знают ее все давным-давно. Да только ситуация от этого не меняется. — Ну и завистливый же у вас король, что, раз сам не может, всем запретил, — Лайту отчего-то становится весело. — Не всем, как ни странно. Видишь ли, из десяти шинигами после перерождения этак восемь-девять не может — и не хочет. Остальные, соответственно, могут и очень даже хотят, а вот наш король... Наш несчастный король умудрился попасть аккурат посередине, — насмешливо скалится Рюук, — хочет, но не может! Вот он от такой обиды и решил, что большинству все равно не надо, а меньшинство обойдется, зато страдать не в одиночку. — Действительно, завистливый, — кивает сам себе Лайт. — А ты, Рюук? Ты в какую категорию попадаешь? — Сам-то как думаешь? — шинигами неожиданно оказывается слишком близко, и его когтистый палец касается шеи Лайта, скользит вниз, задевая сосок, и ниже, ниже — так обманчиво медленно. Когда он достигает пупка, Рюук, к облегчению Лайта, убирает руку. — Испугался? — Это не страх, — Лайт вылезает из ванны и начинает тщательно вытираться. — Человеку свойственно волноваться и сомневаться, если — подчеркиваю, если! — ему предстоит совершенно новый для него опыт. — Ла-а-айт, — тянет Рюук, отбирая полотенце и прижимая Лайта к себе, — какое "если", когда ты хочешь? А Лайт рад бы соврать, но как, если тело выдает его, напрягаясь в предвкушении от одной мысли, что Рюук может просто продолжить, прижать его к стенке и... Лайт мотает головой, отгоняя слишком навязчивую фантазию и говорит: — Это любопытство, не больше. Обычно меня не возбуждают такие вещи. Недоверчивое хмыканье служит ему ответом. Еще бы! Рюук хорошо знает его, пожалуй, даже слишком. Он думает, одеваться или нет, и в итоге все же натягивает пижаму, хотя никакой необходимости в этом нет — все равно вот-вот снова раздеваться. Ведь что бы Лайт ни говорил, он уже все решил для себя и потому сейчас просто позволит Рюуку продолжить начатое. А тот неожиданно подхватывает его на пороге ванной и летит по коридору, неся на руках. — Что творишь?! — тихо возмущается Лайт. — Увидят!.. Но, к счастью, ни его матери, ни сестре не приходит в голову выйти зачем-либо из комнаты, а отца и вовсе нет дома. В комнате Рюук опускает Лайта на кровать и, наклонившись, легко и плавно проводит когтем по щеке. Прикосновение ощущается, но при этом на коже не остается даже легкой царапины. — Я сам разденусь, — тихо говорит Лайт, — а ты слетай найди что-нибудь на роль смазки. Масло, например. Без смазки у нас точно ничего не получится. Рюук кивает и исчезает, Лайт же, оставшись один, начинает расстегивать пижамную куртку чуть дрожащими пальцами. Он чувствует себя не слишком уверенно — отчасти потому, что впервые переступать через запрет всегда нелегко, отчасти оттого, что у него еще нет опыта, а отчасти из-за предстоящей боли. Лайт почти на сто процентов уверен, что Рюук не позволит ему быть активом. — Держи, — вернувшийся шинигами кидает ему в руки маленький тюбик. Лайт смотрит с удивлением, потому что это не масло, не какой-нибудь крем для рук, а самый натуральный любрикант для анального секса. — Где ты это взял? — Догадайся, — Рюук явно с трудом сдерживается, чтобы не заржать во весь голос. — Знаешь, Лайто, а в тумбочке у твоей матери довольно много забавных штучек. И некоторые из них она явно... — Заткнись! — не выдерживает Лайт. — Я совершенно не хочу об этом знать. — Извини, я не знал, что для тебя станет таким шоком, что твои родители тоже занимаются сексом, — делано сочувствует Рюук. — Я просто не хочу знать подробности, — бормочет Лайт, отставляя пока любрикант в сторону. Рюук тут же стягивает с него пижамные штаны, которые сам Лайт, если честно, снимать не торопится, но все уже решено за него. Пару мгновений Рюук просто разглядывает его, а потом наклоняется, почти ложась сверху, и проводит языком по шее, аккурат там, где пульсирует под кожей сонная артерия. От этого, от мысли, что он мог бы, если бы захотел, укусить Лайта — и кровь бы ударила струей, почему-то особенно сладко. "Похоже, я мазохист", — думает Лайт, обнимая Рюука за плечи. Шинигами явно помнит, что люди — существа хрупкие и нежные, с которыми нельзя действовать грубо, и потому когтями не впивается, если и царапает, то слегка, нечаянно. Да и ласкает он Лайта в основном языком, а не руками, на удивление хорошо находя все чувствительные местечки. И Лайт сопит, тихо постанывает, ерзает, когда прохладный чуть шершавый язык то дразнит соски, то вылизывает кожу на сгибе локтя, то скользит вниз от груди к животу. Его кожа уже влажная во многих местах, но это не кажется Лайту неприятным, лишь заставляет слегка ежиться из-за прохладного воздуха. Сам Рюук реагирует как-то сдержаннее, но Лайт думает, что он попросту холоднее в этом отношении, чем люди. А потом все мысли дружно вылетают из головы, потому что шинигами берет в рот его член. И сладко и страшно — а ну как зубами заденет? — Рюук, пожалуйста... — это звучит почти жалобно и словно придушенно. Шинигами выпускает член изо рта и усмехается, требуя: — Ложись на живот. Лайт послушно переворачивается, подкладывая под бедра подушку и думая, что, несмотря на возбуждение, морально, кажется, еще не готов. Но Рюук и не торопится — вновь принимается вылизывать Лайта, очерчивая языком контуры лопаток, скользя вниз по позвоночнику... Потом сжимает его ягодицы, несильно кольнув когтями кожу, и разводит их в стороны. Лайт утыкается в подушку и тихонько хнычет от удовольствия и смущения. Для него это — самое непристойное, что когда-либо с ним происходило, хочется выдохнуть: "Прекрати!", но тело предает его, отзываясь, извиваясь в хватке Рюука, язык которого не просто лижет анус, а то и дело проникает внутрь. Лайту всегда казались грязными подобные ласки, но сейчас возбуждение сильнее морали. И ему даже жаль, что в какой-то момент Рюук отстраняется и сует ему в руку тюбик любриканта: — Давай. Ты же не хочешь, чтобы я тебя когтями порвал? Лайт смотрит на Рюука и видит, что его глаза словно горят темным огнем, а штаны заметно оттопырены. Больше ничто не выдает его возбуждение — такие вещи, как румянец или сбившееся дыхание, шинигами попросту несвойственны. Протянув руку, Лайт дотрагивается до члена Рюука сквозь штаны и чувствует, как тот сильно натягивает ткань. "А инструмент у него явно немаленький, — мелькает в голове у Лайта, — Чую, несладко придется моему заду..." Только эта мысль почему-то возбуждает еще сильнее. Стоя на четвереньках спиной к Рюуку, Лайт оборачивается и, выдавив побольше любриканта на пальцы, с улыбкой заводит руку назад, касаясь сморщенного колечка ануса. Сперва мышцы сопротивляются, и даже один палец входит с трудом, Лайт легонько поглаживает свой неподатливый вход, словно убеждая мышцы расслабиться. Потом осторожно погружает один палец внутрь себя, слегка двигая им, второй, третий... На какой-то момент он даже забывает о присутствии Рюука, увлекшись тем, что делает. Это оказывается неожиданно приятно, особенно когда он касается простаты. Лайт тихо постанывает, а когда Рюук перехватывает его запястье и заставляет вытащить пальцы, вздыхает возмущенно. — Не сопи, — фыркает Рюук, — сейчас кое-что побольше пальцев получишь, — и расстегивает штаны. Глаза Лайта округляются: член у Рюука длинный, раза в полтора длиннее, чем у самого Лайта, и толщиной примерно с его запястье. — Ты же мне... порвешь все к чертям, — почти испуганно шепчет он. — Расслабься, — невозмутимо советует Рюук. — Это не первый раз, когда я занимаюсь сексом с человеком. Главное, смазки побольше добавить, — и он выдавливает себе на член добрых полтюбика любриканта, аккуратно размазывая по всей длине. Отобрав у шинигами тюбик, Лайт выжимает из него все, что осталось, и щедро смазывает свой анус. А Рюук уже тянет его к себе, аккуратно усаживая на колени лицом к лицу, и подталкивает так, чтобы головка члена уперлась во вход. Лайт вздыхает и зажмуривается перед неизбежным, обхватив Рюука за плечи, и ощущает давление костлявых рук на свои бедра, мягкое, но в тоже время неотвратимое. Мышцы подаются неохотно, головка с трудом проталкивается внутрь, и от боли слезы наворачиваются на глаза. Лайт прикусывает губу и часто дышит, одной рукой лаская свой член и не давая ему опасть, а Рюук по-прежнему нажимает на его бедра, заставляя опускаться все ниже, пока член не входит полностью — и только тогда позволяет замереть. — Как глубоко... — выдыхает Лайт, словно все еще не веря, что этот огромный член вошел в него до конца. — Лицо попроще сделай, — скалится Рюук, — а то у тебя глаза, как блюдечки. И давай — вдох-выдох, расслабься и поехали! Но Лайт не торопится двигаться — сейчас, когда мышцы болезненно напряжены, так сильно, словно вот-вот порвутся, это было бы пыткой. Он опускает голову на угловатое плечо Рюука и несколько раз глубоко вдыхает. Это немного помогает расслабиться. Когти Рюука скользят по спине и ягодицам Лайта, чуть царапнув поясницу, потом его лапищи сжимают ягодицы, и Лайт ахает — только одна боль почти успела уйти, как вместо нее появляется другая. — Осторожней с когтями, — просит он, слегка, совсем чуть-чуть приподнимаясь, потом опускаясь снова. Боль в анусе ушла, но ощущение дискомфорта от растянутых до предела мышц осталось. Лайт опять замирает на миг, потом поворачивает голову — и замечает, что дверца шкафа открыта. На внутренней стороне висит зеркало, и Лайт еще сильнее выворачивает шею, чтобы взглянуть в него на себя и Рюука. Смотрит и задыхается от возбуждения, накатившего волной при виде того, как огромный синевато-серый член шинигами погружается в его задницу. Рюук сильнее вцепляется когтями в его ягодицы, явно намекая на то, что надо бы прибавить темп, но Лайт не торопится, с наслаждением наблюдая за крайне непристойным зрелищем в зеркале. Приподнимается... опускается... еще раз... и еще... потом прикрывает глаза и, откинув голову назад, начинает, к радости Рюука, двигаться быстрее. Шинигами почти ничего не делает, позволяя Лайту задавать темп самому, только гладит спину и ягодицы, иногда царапая когтями. Кое-где на коже Лайта выступает кровь, но он не замечает, слишком увлеченный тем, как член Рюука двигается в нем, до предела растягивая мышцы и постоянно задевая простату. Вцепившись в плечи Рюука, Лайт даже поддрачивать себе забывает; стонет — и сам не слышит собственных стонов. Наслаждение полностью затопляет, Лайт теряется в нем и может только цепляться за Рюука, захваченный древним, как сам мир, ритмом, с каждым движением подводящим все ближе к грани. И в какой-то момент удовольствия становится слишком много, Лайт кричит, изливаясь Рюуку на грудь, и даже не чувствует, как тот сильно впивается в него когтями, сам достигая пика. Мгновение, другое... Потом Лайт, несколько дезориентированный, открывает глаза и чувствует, как Рюук мягко подталкивает его, помогая слезть со своего члена. Шинигами выглядит непривычно расслабленным и как-то странно улыбается. Лайт, поддавшись глупому порыву, быстро целует его в уголок черных губ, потом валится на кровать. Царапины, оставленные Рюуком, нещадно саднят, в анусе пульсирует боль, попадая точно в такт ударам сердца, но это почему-то приятно. — Я тебе мешок яблок куплю... — бормочет он наклонившемуся Рюуку и отключается. — Человечек, — тихонько фыркает Рюук. — Люблю я все-таки ваш мир... за яблоки, в основном. Но плоть здесь тоже сладкая, — он задумчиво поглаживает Лайта по исцарапанным ягодицам. — Иногда даже слаще яблок.