Под кожей

— Ещё раз. — Зачем? — А потом ещё. Чем больше повторений, тем сильнее эффект. Чёртовы часы. Ганнибал заставлял его рисовать их уже пятый раз. Или шестой. Или седьмой. Уилл даже сбился со счета. Он поднял ежедневник, спрятал за ним свое лицо и посмотрел на Ганнибала поверх страниц. Доктор Лектер. Ганнибал Лектер. Такой гладкий, ухоженный, светящийся. Бывает так, что в человеке светится не то, что обычно называют светом, вот и в Ганнибале светился Ганнибал — тот настоящий Ганнибал, которого воображал Уилл. Даже не воображал — знал. Видел, когда на какое-то время удавалось заглянуть под безупречный костюм, под тонкую рубашку из дорогой ткани, под узорчатый вычурный галстук. Под маску. Под то, что выдавалось за истину, под то, что демонстрировалось всем вокруг и было призвано вызывать любовь и обожание. Один из метафорических костюмов Ганнибала — такой же безупречный, как и настоящие, искусно пошитый, идеально сидящий по фигуре. Вот только Уилл не счёл его интересным. Не сразу. Не с первой встречи точно. Но теперь он видел больше, намного больше. — Сейчас девятнадцать сорок восемь, меня зовут Уилл Грэм, — он нарисовал циферблат и украдкой взглянул на Ганнибала. — Я в Балтиморе, штат Мэриленд, и мой психотерапевт меня хочет. Ганнибал не вздрогнул, не дёрнулся, никак не выдал своей реакции. Уилл удовлетворенно хмыкнул. Ганнибал всегда говорил, что ненормальные реакции на нестандартные ситуации — это нормально, но сейчас, кажется, хотел противоречить сам себе. И у него не получалось. Потому что отсутствие реакции на такую ситуацию — ненормально. — Передай мне, — произнес Ганнибал — так спокойно, будто не обратил внимания на несколько лишних слов в произнесенной Уиллом фразе. На самом деле — обратил. Уилл смотрел на него, чувствуя, как на время становится им, надевает его костюм, и видел, что внутри Ганнибала борются два противоположных желания. Ответить и не отвечать. — Совершенно заурядные часы, — сказал Уилл, когда Ганнибал принялся рассматривать рисунок. — Обычные. — Да, Уилл… обычные… Ему показалось, что в голосе Ганнибала прозвучало что-то… что-то. Почти как в тот раз, когда Уилл рисовал эти часы впервые. — Что скажешь? — Уилл закинул ногу на ногу и, подперев рукой подбородок, уставился на Ганнибала — пристально, очень пристально. — Меня вылечили? Энцефалит ушел? — В прошлый раз я диагностировал твой энцефалит, всего лишь почувствовав исходящий от тебя запах. — А что теперь? — хмыкнул Уилл и улыбнулся. — Разве у тебя нет возможности меня понюхать? Ему показалось, что Ганнибал смущён. Как-то странно дрогнули губы и странная тень упала на его лицо, пробежала лёгкой рябью и исчезла без следа. Уилл тряхнул головой, моргнул и снова посмотрел на Ганнибала — но ничего подозрительного не увидел. — Иногда я думаю о том, Уилл, что наши сеансы раскрывают нас друг перед другом слишком сильно, и это невольно может становиться травмирующим обстоятельством для нас обоих, — Ганнибал отложил блокнот в сторону и чуть подался вперёд, будто собираясь вставать. — Возможно, правильнее и эффективнее было бы делать перерывы во время этих встреч. Переходить от рабочих отношений к более неформальным, а затем возвращаться обратно. Уилл снова хмыкнул, прищурившись. — Намекаешь на ужин, верно? Ганнибал медлил с ответом. Осмотрел сомкнутые в замок руки, потом поправил манжеты, выглядывающие из-под рукавов пиджака ровно на один сантиметр. Откинулся в кресле, поменяв положение скрещенных ног, и лишь тогда взглянул наконец на Уилла. — Ужин. Телятина с овощами в белом соусе. Фаршированное сердце. Десерт. Бокал вина, подходящего к случаю, — он прикоснулся пальцами к своим губам, словно задумавшись о чем-то. — То, что тебе больше придется по душе, Уилл. Я готов разделить твои вкусы. — Ты готов разделить мои аппетиты, — покачал головой Уилл. — Не вкусы. Но таких аппетитов, которые можно с кем-то разделить, у меня никогда не было. — Откуда ты знаешь? Иногда Уилл ловил себя на мысли, будто единственное, что он испытывает к Ганнибалу, это раздражение. Потому что у Ганнибала всегда имелся ответ, каким бы ни был вопрос. Потому что у Ганнибала всегда находились слова, которые заставляли думать, анализировать, действовать… так, как хотелось Ганнибалу, разумеется. Потому что он всегда мог — умел — превратить в своего союзника любого человека. Почти любого. Идеально скроенный костюм — не только тот, что пошит из дорогой ткани, но тот, что скрывал его лицо — позволял Ганнибалу быть совершенством в глазах всякого, кто желал смотреть на него. А желали многие. Желали смотреть на внешнее, не пытаясь даже заглянуть под маску. И только Уилл не мог сказать, что ему хочется снять с Ганнибала больше — метафорический костюм или настоящий. — Ты предложил перерыв, — сказал Уилл после паузы. — А это значит, что мы можем не говорить обо мне. Давай поговорим о тебе. — Вот как, — Ганнибал сощурил глаза и посмотрел на Уилла с явной заинтересованностью. — Я выслушаю очень внимательно все, что ты захочешь мне сказать. — И я захочу. Скажу, например, что значение, которое ты придаешь своим аппетитам, сильно преувеличено тобой же. Ты хочешь многого, хочешь наслаждаться многим, и одновременно тебе всего мало. Званые ужины… подумать только! — Уилл взмахнул рукой и почему-то засмеялся, хотя смешно ему не было вовсе. — Званые ужины! И ведь ты устраиваешь их по собственной воле. Никто не просит тебя об этом. Просто тебе самому лестно наблюдать, как плоды твоего труда — все эти изысканные угощения и блюда — не пропадают даром. — Наслаждение теми ощущениями, которое может дать тело, не менее значимо, чем наслаждение прекрасной музыкой или прекрасным зрелищем, Уилл. — Поэтому ты любишь есть вкусно, пить вкусно, жить в комфорте, одеваться во все натуральное, — кивнул Уилл. — Поэтому в твоей гостиной никогда не найдется места для лодочного мотора или собачьей подстилки. Потому что это вызовет неудобство. — Если убрать категоричность мысли и абсурдность ситуаций, которые ты привел в качестве примеров, то, в целом, да, так оно и есть. На некоторое время между ними повисла пауза, нарушаемая лишь звуком горящего камина и шумом ветра за окном. Уилл подумал, что Ганнибал не был бы Ганнибалом, если бы в его кабинете не появилось камина, который непременно сочетал в себе красоту танцующего пламени и возможность протянуть к огню руки, расслабиться, согреться… Но потом его мысли заняло нечто иное. — Телесные наслаждения — это не только еда и комфорт, — протянул он. — Поэтому сейчас, — он снова взглянул на часы, — девятнадцать пятьдесят пять, я в Балтиморе, штат Мэриленд, меня зовут Уилл Грэм, и теперь я точно знаю, что мой психотерапевт меня хочет. На этот раз Ганнибал едва различимо вздрогнул. Впрочем, стоило отдать ему должное: Уилл заметил лишь потому, что именно этого и ждал. — Каждый раз, когда я прихожу сюда и сажусь в кресло напротив тебя. Каждый раз, когда вижу, как ты рисуешь. Каждый раз, когда слушаю твои пересказы древних мифов. Все это время, которое мы проводим в непосредственной близости друг от друга, — он подался вперёд, переплетая пальцы в замок — поза, в которой совсем недавно сидел Ганнибал. — Все это время я чувствую исходящее от тебя… влечение. Ганнибал одобрительно качнул головой — по крайней мере, так показалось Уиллу. — Твоя эмпатия, Уилл, позволяет тебе проникать в ощущения и чувства не только психопатов и убийц. Удивительное свойство. — Я не думаю, что сейчас имеет смысл разделять эти две стороны. Я прав? Ганнибал улыбнулся его словам. Медленно встал, оправляя пиджак, подошёл ближе, склонился над Уиллом. Так низко, что можно было расслышать дыхание и почувствовать его горячее прикосновение на щеке. — Ты предположил, чего хочу я. А чего хочешь ты, Уилл? — Сегодня — разделить твой аппетит. — Почему именно сегодня? — Потому что, — сказал Уилл, потянув его за галстук на себя, — я всё ещё нестабилен. Как он оказался без одежды, Уилл уже не помнил, потому что его захлестнули эмоции Ганнибала — жаркие, почти болезненные, мешающие дышать, одурманивающие разум. Он очнулся уже тогда, когда Ганнибал лежал перед ним на скользкой кожаной кушетке — совершенно обнаженный, с горящими глазами, тяжело и хрипло дышащий. Уилл целовал его в губы, долго лаская его язык своим, а потом перевернул на живот, прижав к прохладной кожаной обивке, и развел в стороны его бедра. — Поскольку сейчас я отражаю тебя, — произнес он, проводя языком между ягодиц Ганнибала, — то знаю, что все это ты хотел сделать со мной. — Как выяснилось, в тебе куда больше решимости, чем во мне… Ганнибал замолчал и дёрнулся, когда язык Уилла проник глубже, лаская ритмично и настойчиво. Уилл готов был поспорить, что лицо у Ганнибала сейчас красное от прилившей к нему крови — хотя даже Уилл затруднялся сказать, вызвано это смущением или удовольствием от самого факта исполнения давних желаний. Зная Ганнибала, можно было предположить скорее второе. В тишине кабинета прозвучал довольно громкий вздох, и Ганнибал, уткнувшись лбом в кушетку, сдавленно застонал. Уилл вылизывал его, толкаясь языком внутрь, целовал бедра и ягодицы, оставляя на них влажные следы, сжимал пальцами расслабленные мышцы и гладил мягкую, бархатистую на ощупь кожу. И невольно думал о том, что можно было сделать это и раньше, только вот повода подходящего не имелось, хотя не имелось его и сегодня, но сегодня почему-то это оказалось неважным… Ганнибал обернулся, когда Уилл всем телом прижался к его спине, потираясь возбуждённым членом между ягодиц. Поймал губами его поцелуй, с тихим вдохом подаваясь бедрами ему навстречу, так, чтобы член Уилла ощущался наиболее сильно и полно, выгнулся и откровенно пошло застонал. — Что тебе больше по душе — перерывы на ужин или перерывы на… это? — не удержался Уилл. Ганнибал не ответил ему сразу, потому что в этот же момент Уилл просунул свой язык ему в рот, схватил за волосы и вжал в кушетку, навалившись сверху всем весом своего тела. — Я бы сказал… что те наслаждения, которые может обеспечить наше тело… так или иначе, есть две стороны одной медали, — выдавил он, когда Уилл освободил его рот и теперь довольно чувствительно кусал за ухо. — Но при всей неизменной схожести их видов я мог бы все же открыть для тебя что-то новое. — Новое? — Я бы хотел удивить тебя, Уилл. Уилл моргнул, и в поток эмоций — его эмоций, эмоций Ганнибала, эмоций, принадлежащих сразу им двоим — влилась ещё одна. Будь Уилл менее возбужден и занят, он охарактеризовал бы ее как… ожидание предвкушения. Он ещё не знал, что будет ощущать, но уже ждал этого. Ждал и жаждал. Несколько слов, сказанных Ганнибалом вовремя и к месту, сделали свое дело. — Выпусти меня, Уилл. Он подчинился. Поднялся над Ганнибалом, проводя языком по линии его позвоночника, чем вызвал ещё один достаточно длинный и громкий стон, и протянул ему руку, помогая встать. Теперь они стояли лицом к лицу, соприкасаясь телами, и их дыхание смешивалось в одно — Уилл чувствовал нотки пряного, тяжёлого парфюма у себя во рту. — Энцефалита больше нет, — прошептал Ганнибал, втягивая носом воздух где-то над плечом Уилла и обхватив рукой его член. — Это значит, что нестабильностью тебе не оправдаться. По крайней мере, не полностью ею. — Я и не собирался. — Тогда достань смазку из ящика стола и передай мне. От неожиданности Уилл едва не прыснул в кулак, но вовремя сдержался. — Ты хранишь в офисе смазку? На тот случай, если объект твоего желания станет достаточно доступен, чтобы ее можно было использовать? — Ты груб, — слегка скривился Ганнибал, когда Уилл потянулся к столу. — Или же для тебя так непривычно простое проявление заботы. — Возможно… Фраза утонула в коротком и резком вздохе, когда Ганнибал сжал рукой его член, растирая прохладную скользкую смазку. Уилл закрыл глаза и замолчал, потому что ни говорить, ни думать больше не хотелось — и он действительно ни о чем не думал, даже когда странные, новые, очень непривычные ощущения наполнили его до краев. Пальцы Ганнибала осторожно обвили их члены, слегка сжимая, ласково поглаживая. Он прижался головкой к стоящему члену Уилла, выравнивая угол проникновения, продолжая водить по ним скользкой от смазки рукой, медленно сдвигая крайнюю плоть собственного члена и чуть придерживая головку Уилла. Уилл зажмурил глаза крепче и закусил нижнюю губу, нетерпеливо подаваясь вперед, к Ганнибалу. В него. Под кожу. Чувствуя горячее, сладкое, терпкое, слишком откровенное прикосновение, чувствуя его крайнюю плоть вокруг головки своего члена, чувствуя, как тепло их близости, такой близости, что ближе уже не придумать, натягивает их нервы, как струны виолончели. Ганнибал прижался щекой к его лицу, обжигая горячим дыханием, и Уилл, не выдержав, застонал в голос, отвечая на его невысказанных вопрос. — Да… вот так… — прошептал Ганнибал ему в ухо. Он дышал тяжело, отрывисто, судорожно, и слова потерялись в глухом шепоте, но Уилл услышал. Услышал давно сдерживаемое, темное, притягательное желание в его голосе, чтобы ощутить, как жар обвивает их обоих и дрожь концентрируется в мышцах, находя выход между их членов. — Ещё немного… Свободной рукой Ганнибал обхватил его за талию, поглаживая вдоль позвоночника, заставляя выгнуться навстречу, соприкоснуться сильнее, войти глубже в плоть. Пальцы — ласковые, нежные, чуткие — скользили по их членам ритмично и быстро, а потом Ганнибал ускорил темп, и под закрытыми веками Уилла вспыхнули яркие искры, похожие на далёкие звёзды, вспыхнули и погасли, оставляя после себя ощущение эйфории, тепла и лёгкости — и ещё того, как горячая вязкая жидкость стекает по их членам, заполняя плоть Ганнибала. А еще через несколько минут они лежали рядом, пытаясь отдышаться, и теперь в Ганнибале Уилл чувствовал уже другое, словно время, проведенное ими в состоянии немыслимой, почти невозможной близости изменило что-то в них обоих. — Я наблюдал за тобой так долго, — сказал Ганнибал, перебирая в пальцах его темные кудри, немного влажные от пота. — И я никогда не видел тебя таким. — Каким? — Таким, как сейчас. Настолько собой. Когда в тебе нет чужих эмоций и ты не отражаешь никого. Сейчас, в двадцать часов сорок минут, ты в Балтиморе, штат Мэриленд, тебя зовут Уилл Грэм, и ты — это только ты. Ты чувствуешь это? Уилл закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Где-то в глубине, на самом краю сознания промелькнула мысль, что изначально так и было. Что он приходил к Ганнибалу — и ощущал в себе только себя не потому, что рядом с Ганнибалом он не был зеркалом, а потому, что он отражал Ганнибала — и отражение это было в точности как его собственное. — Ты смотришь в зеркало и не замечаешь, что это зеркало, потому что мы идентично разные, — сказал Уилл, не глядя на него. — Потому что границы между нами размыты. Потому что наши мысли и ощущения смешиваются и текут у нас под кожей, и мы не можем сказать точно, где чьи. Вот что я чувствую. Ганнибал коснулся его лица, заставляя открыть глаза, и как-то подозрительно улыбнулся: — Я учусь искусству отражения у тебя, Уилл. Поэтому я знаю, что сегодня ты хотел именно того же, чего и я. И хотел, быть может, сильнее, чем я. Но я всегда могу дать тебе больше. Уилл отвернулся, пряча усмешку, встал и принялся натягивать на себя джинсы. — Увидим, Ганнибал.