Кошмар не лишён тщетности

— Здесь есть кто-нибудь?! — Голос звучит панически громко, отчётливо отдавая кислятиной. В ответ — тишина. Никого. Куда ни глянь — белая пустота; лишь лёгкая дымка вьётся у ног, словно ручной зверь, соскучившийся по своему хозяину. Никаких звуков, кроме тех, что Каминари производит сам. Никаких запахов — как будто не был только что в гуще битвы и не заслонял собой Серо от взбесившегося злодея. А потом... потом Каминари ничего не помнит. Только жуткую тряску, темноту и боль — такую, словно всё тело выворачивают наизнанку. Словно сдирают заживо кожу, выдирают кости и пропускают через пресс. Каминари помнит, что думал тогда: «Хорошо, что это происходит со мной, а не с Серо». — Почему я здесь один?! — Каминари кричит, надсаживая горло, дожидаясь хоть какого-нибудь ответа. Но в тоже время радуется, что находится в одиночестве, — это значит, что больше никто за ним не последовал. Тишина всё так же окружает его, давит, не даёт вздохнуть свободно. Каминари крутится на одном месте, словно волчок, вглядывается в молочную белизну тумана, пытаясь осознать, как именно оказался в таком месте. Всё тщетно. — Эй! Хоть кто-нибудь... Голос вязнет в воздухе, запутывается в нём, постепенно исчезая. Становится душно и страшно, паника накатывает холодной волной: на лбу выступает испарина, каждый вздох застревает в горле. Каминари пытается повернуться, чувствуя, что причина страха там, за спиной, но тело не слушается. Пытается вдохнуть, но спазм мешает. Глаза слезятся, Каминари чувствует, как слёзы — ледяные и словно острые иглы — уже начинают течь по щекам. Он кричит — надрывно, истошно, вытягивая один лишь звук. И этот звук наполняет пространство, разрывает его тягучесть, освобождает Каминари из вязкого плена молочного тумана. «Как громко». Каминари резко оборачивается, чуть не падает, но остаётся стоять, словно его кто-то поддержал. Перед ним фигура в чёрном балахоне, лицо спрятано капюшоном, даже рук не видно: длинные рукава надёжно их скрывают. — Кто ты? — Голос звучит резко, ломко — Каминари страшно. Парадокс — вроде уже не живой, но всё ещё боится. Оказывается, ничто человеческое не чуждо и здесь. — Так я и в самом деле умер? Осознание не хочет приходить к Каминари, да и кому хотелось бы быть на все сто уверенным в том, что умер? Вот и Каминари не хочет. Всеми силами пытается не верить в очевидное. Глупо, но что поделать? Все цепляются за привычное — и за жизнь тоже. А быть мёртвым не хочется. — И всё кончено? Я уже ничего не могу сделать? Последние трепыхания всегда смешные, бесполезные. Никто ничего никогда за это не получал. Вот и он, Каминари, торжественно шествует по накатанной дорожке — цепляется за свою никчёмную жизнь. — Что? Что я могу?! — Каминари хочется схватить человека — а человека ли? — в балахоне за воротник и вытрясти любую, даже самую маленькую возможность вернуться обратно: к ребятам, которые остались сражаться, к семье, которая, возможно, находится в опасности. К Серо. Без которого всё не так. Каминари вздрагивает от неожиданного прикосновения к губам — вид белых костей его не пугает, но безмолвного приказа невозможно ослушаться. Рот исчезает, полностью слившись с окружающей кожей. Каминари чувствует, что ещё может двигать челюстями: пытается их открыть, но дикая боль от натяжения кожи не даёт ему этого сделать. «Ничего». Каминари и сам это знает, но не хочет оставлять всё так, хочет бороться и победить. Каминари хочет вернуться назад хотя бы на пару секунд, чтобы обнять, сказать. Признаться. Каминари хочет вырваться, но белая пустота взрывается калейдоскопом красок и увлекает его за собой.