У самого сердца

«Верь, что я изменю твою судьбу» — четко читалось на нездорово бледной коже. Последние слова, которые умирающему Акутагаве надлежало бы слышать от своего соулмейта. Но время медленно истекало, а никого подобного не появлялось. Кроме коллег и сестрицы рядом не было никого близкого, каким надлежало быть настоящему партнеру. И глупо было думать, что можно успеть обнаружить ее, когда от левого легкого по ощущениям и результатам обследования остались одни лохмотья, болезненно отходящие при кашле вместе с кровью. Никого, способного изменить судьбу, у Рюноске не было. Сам Мори-доно, прекрасный врач, с грустью подтвердил его приговор, делающий бессмысленным как полугодовое пари с чертовым тигром, так и трату сил на поиски этого самого соулмейта, в присутствии которого сейчас уже не было ни практической пользы, ни необходимости. Рюноске было слишком поздно становиться счастливым, а его исхудалое тело могло теперь вызвать разве что брезгливость или жалость, но не симпатию и влечение. Даже дружбу с кем-то завязывать теперь бессмысленно, когда обыденностью Рюноске, против которой невозможно было идти, стало медленное умирание. Благо, что проходящее пока еще на ногах, а не в пропахшей лекарствами больничной палате. Правда, Рюноске долгое время хотелось, чтобы его соулмейтом оказался Дазай-сан. Но, увы, многие были в курсе — в свое время Дазай-сан не скрывал этого — что соулмейт Дазай-сана, Ода-сан, был мертв, и уже услышал свои прощальные слова. Рюноске вспомнил, как когда-то Ода-сан спас его, подхватив на руки, будто легкую пушинку, и обронил тоскливый вздох. Сейчас он еще легче, чем в те времена. Едва ли не ветром сносит. Впрочем, странности с соулмейтом Рюноске были еще ничего — у некоторых совсем не было фразы на теле. И Рюноске склонялся к вере в то, что им пара, способная стать половиной души, вообще не положена. Это было приятнее распространенного мнения, что с ними просто не будут прощаться. Ведь фраза отсутствовала и у чертова тигра. Не зная зачем, Рюноске проверил, что у него чуть выше левого запястья, со стороны, где сердце. Пустота. Пусть тоже сдохнет один, злорадно думал Рюноске, вспоминая тигра каждый день. Даже если и не я его убью. Хотелось бы самому, но вряд ли такой растяпа и неудачник проживет долго. Вот если бы Рюноске немного вправил ему мозги, как пытался. Не из сочувствия, вовсе нет, просто такого непроходимого недоумка стоило немного выдрессировать — тут уже самый безразличный не сдержится и сжалится. А Рюноске вовсе не так уж зол, хотя порой и одержим темными чувствами. Он с трепетом позаботился о Гин, заранее переведя львиную долю скопленных сбережений на ее счет. Он даже сумел простить скотское отношение Дазай-сана, когда тот похвалил его. Теперь бы Рюноске его не ударил. И вовсе не потому, что сделать это без содействия Расемона попросту не достало бы сил. Но их не достало и теперь, когда не получилось среагировать на выпрыгнувшего невесть откуда чуть ли не на голову тигра. Словно его и призвали постоянные мысли, как по сказкам бывает с нечистыми духами. Стыдно было ослабнуть в чужих руках, проваливаясь в вязкую темноту, нужно было лучше питаться, но... Рюноске ожидал всего, что угодно, но не того, что очнется, придавленный к постели чужим телом, словно его собрались поиметь — раздетым, привязанным за лодыжки и за запястья. — Я в курсе твоих проблем со здоровьем, — нагло объявил не полностью перекинувшийся в зверя тигр, подергивая пушистыми ушами. Самая нелепая и противная Рюноске форма, от которой тигр уже огребал неприятностей. Накапливая силы, чтобы хорошенько обозвать беспардонно рассевшегося на бедрах скота, Рюноске почувствовал, что все же не целиком обнажен под его телом — ему щедро оставили трусы. Весьма кстати, учитывая, что совсем рядом находилась женщина-врач из Агентства. Не то что Рюноске был болезненно-скромен, но все же так было лучше. Рюноске вообще трудно было оголять тело перед кем бы то ни было. Болезненными в данном случае были беззащитность от отсутствия на плечах плаща и беспомощности положения. И еще — очередное предательство. Не сказать, что многие были в курсе его тайн и записей в медицинской карте, и кто-то из них, людей, на которых Рюноске положился, довел их до сведения тигра — быть может, попутно и надоумив черт знает на что. — Какого черта? — недружелюбно спросил Рюноске, косясь на врачиху, лишь бы на рожу тигра не смотреть. — Хотим помочь, — пожала плечами та. — За тебя хорошо попросили. Будь Рюноске в форме — прикончил бы просителя. А заодно и тигра, чьи представления об обращении с больными были явно сильно извращены. Рюноске ему не мышь, на которую можно напирать сверху, обжимая кошачьими лапищами. — Все будет хорошо, — только и буркнул тот явную нелепость и смолк, отдавая право говорить явно замыслившей недоброе тетке. — Меня убедили, что, несмотря на грешки, ты — очень нужный мальчишка, способный еще не раз выгодно послужить городу. В дуэте с нашим Ацуши-куном. Слабый отблеск золотой заколки, исполненной в виде бабочки, отбросил жесткий и нехороший блеск на ее лицо, отразившийся безжалостностью в глазах. Не успел Рюноске и раза сморгнуть, как резина перчатки звучно хлопнула по ее тоненькому запястью. Все это не шутка, не игра, только теперь осознал Рюноске. И страшно было подумать, кто мог отдать в руки тигру его самые сокровенные тайны, натолкнуть на такое безумное решение, словно Ацуши не едва ли стоящий на ногах котенок, а один из членов мафии. Чего стоят только нападение и похищение, удержание в плену — несколько долгих лет в тюрьме, не меньше. С поправкой на то, что стоящий вне закона Рюноске этим самым законом охранялся куда менее щепетильно, чем законопослушные граждане. Сгинь он с улиц, убитый врагами, карательная система будет рада чуть ли не до праздника, а, быть может, даже и вправду проведут его. И, судя по всему, праздник должен состояться уже скоро — тигр созрел на речь, по смыслу которой стало ясно: доконает Рюноске совсем не болезнь. Но стоило ли так противиться этому? Может, оно даже и к лучшему. Много боли, а затем ничего — ни необходимости страдать, ни медлительного обращения в полуразложившийся труп при жизни. Пусть странная связь с тигром подойдет к своему логическому концу, и странные навязчивые мысли о нем умрут вместе с Рюноске. — А если стремительно удалить больной орган, нанеся повреждения — это уже будет считаться раной? Попросту избавиться от него целиком — возможно ли восстановление? Поможет ли способность при таком условии? — поинтересовался чертов тигр, словно Рюноске тут не было. Словно он уже был вещью, мертвым прахом, безразличным к тому, как подрагивают колющие его бока когти. — Обычно это срабатывало, — послужило ответом, уклончивым, оставляющим в случае неудачи простор для оправдательного маневра. А затем они завели разговор, жуткий, если ты не пытал и не убивал сам. О неизбежности боли, о выборе орудия, чтобы добраться до потрохов — годны ли на это когти, либо нужен хорошо наточенный тесак. Голос тигра казался ровным и деловым. Под натиском его тела Рюноске казался себе несчастной жертвой в руках кровожадного маньяка. Это хорошо чувствовалось, но почему-то не вызывало возмущения и страха, а немного смущало. Кажется, у ублюдка все же получилось научиться хоть что-то из себя представлять. Пусть даже самую малость. Еще один крохотный плюсик к таким немногочисленным жизненным достижениям. Рюноске почувствовал, как его губы самопроизвольно изгибаются в усмешку. Умирать он всегда намеревался бесстрашно, тем более перед этой безумной (стоило только припомнить сбивчивые рассказы несносного Каджии, казавшиеся тогда полным вздором, а теперь — полной правдой) женщиной и совершенно новым тигром. Который, быть может, и смог бы понравиться Рюноске. Совсем немного. — Верь, что я изменю твою судьбу, — горячо прошептал он Рюноске на кожу. Это не мог быть он! Только не он! Он сжульничал, но прочел, он… Зрение помутилось от проступивших слез. Это был он, Рюноске чувствовал это и не мог наскрести в себе привычных ненависти и презрения. Что-то болезненно-жуткое взметнулось в груди — страшнее болезни и ужаса. Шок парализовал горло, мешая ответить: оставь все как есть, дебил, ведь... Ведь нет еще гарантий, что тигр не настолько туп, чтобы никогда не повторяться. Тем более теперь зная, что эти самые слова Рюноске носит на себе! Заладь он еще раз эту фразу втирать, Рюноске снова нечего будет возразить от возмущения на такое неразнообразие. Так же? Стало немного легче. В этот раз он не скажет совсем ничего, понял Рюноске, вспоминая пустоту на чужой руке. И не понимая, что это с ним, закаменел, позволяя тигру неловко ткнуться губами в свою улыбку. Не спавшую с губ, даже когда он уже приподнялся и взмахнул лапой над левой стороной груди. У самого сердца.