Путь домой

      — Мама зовет на выходные. Поехали.       Голос Ньюта необыкновенно твердый, он не спрашивает, он настаивает. Тесей невольно думает, неужели его собственный тон зачастую такой же? Постоянно.       Тесей пытается сказать, что у него много работы. Они так и не нашли зацепок по убийствам, и это нервирует уже весь аврорат. Выходные никто не отменял, но об этом Тесей умалчивает.       Ньют непреклонен. Использует последний аргумент, зная, что против него Тесею нечего возразить:       — Пушок соскучился.              Они выезжают утром в субботу, поезд из Лондона до графства Дорсет добирается чуть больше двух часов, а к дому матери братья идут пешком. Путь неблизкий, но оба устали от темного удушающего Лондона.       Мать приезжала в Лондон, с ней Тесей виделся после возвращения. Но каждый раз придумывал новые оправдания, почему не хочет ехать в старый дом.       И сейчас, оказавшись на земле, которую он помнит с детства, Тесей невольно оглядывается. Собранный, настороженный.       Он боится увидеть изменения. Заметить, что и место, где он вырос, стало другим. Смялось жерновами войны и взросления.       Но холмы лишь насмешливо молчат. Скалы вдалеке равнодушны, а птицы поют, как и в детстве. Плечи Тесея невольно расслабляются, когда становится очевидно, что хотя бы эти страхи не имеют подтверждения.       Солнце припекает уже по-летнему тепло, вокруг расстилаются холмы, успевшие покрыться свежей, невероятно зеленой травой. Вдалеке виднеются небольшие домики, покрытые соломой. Дорсет, кажется, не менялся несколько сотен лет и не собирается начинать сейчас.       Пыль от дороги быстро покрывает братьев с головы до ног. Первым не выдерживает Ньют. Сняв пиджак, закатывает рукава рубашки, щурится на ярком солнце, и ветер треплет его волосы, которые и так были крайне далеки от идеальной прически. Следом за ним скидывает пиджак Тесей, наслаждаясь прикосновением теплого воздуха к оголенным предплечьям.       Это Тесей, кто первым предлагает свернуть к ручью. Скинув обувь, они ощущают прохладную воду и гладкие мелкие камушки под ступнями. Ветер доносит запах луговых цветов, а если закрыть глаза, то можно различить солоноватый аромат моря — или только кажется.       Ньют поскальзывается и цепляется за Тесея, чтобы не упасть — почти как в детстве, когда старший брат приводил младшего к ручью и показывал, что если стоять на холме рядом, долевитировать бумажный кораблик и пустить по ручью, можно долго наблюдать с высоты за извилистым ходом.       Они стали старше лет на пятнадцать, бумаги для кораблика тоже нет под рукой, но прохладная вода всё та же. В глубине глаз обоих затаилось то, что они видели или еще увидят, но улыбки — улыбки оставались теми же, когда братья забывались.       До дома миссис Скамандер добираются к обеду, но мать встречает так невозмутимо, будто именно в этот час и ждала. Собранная женщина с лучиками морщинок в уголках глаз, ее одежда перепачкана в земле, а из прически выбиваются тронутые сединой пряди волос. Она улыбается, обнимает каждого из сыновей, а потом идет по второму кругу.       Маленький каменный дом ничуть не изменился, и Тесей не может сдержать улыбки облегчения. Кажется, даже увивающая стену зелень не сдвинулась ни на дюйм. Тесей находит взглядом окно своей детской комнаты на втором этаже: занавески с огромными маками еще там.       Мать хочет заняться обедом, но сначала зовет показать свою гордость и «новое приобретение».       Сколько себя помнит Тесей, мать всегда разводила гиппогрифов. Сильные, гордые животные, с которыми она легко управлялась, заслуживая их уважение и каждый день наводя предписанные министерством чары: Дезиллюминационное заклинание — первое, которое когда-то выучил Тесей.       Как и Ньюту, с животными матери находить общий язык проще, чем с людьми.       Тесей не помнит, чтобы они когда-нибудь разговаривали по душам. Уж точно не от нее Ньют научился вопросу «что случилось».       Мать всегда полагала, что если у тебя проблема, ты сам о ней скажешь. А Тесей так и не научился понимать, когда же стоит говорить.              Он привык быть самостоятельным после смерти отца.       Он привык, что это он ответственен за кого-то, а не наоборот.              Мать ведет не к гиппогрифам, а к большому загону из крепких бревен. Взмахивает волшебной палочкой, снимая чары для сыновей, и они могут увидеть пару крепких крылатых коней. Их золотистая шкура почти светится на солнце, морды гордо задраны, а крылья слегка шевелятся, разминая мышцы.       Глаза Ньюта загораются восторгом, он очень похож на мать, когда едва ли не перегибается через ограду.       — Абраксанские кони! — выдыхает он.       Мать смотрит с гордостью:       — Если всё пойдет хорошо, уже через год будет жеребенок.       Тесей смотрит на коней молча. Он хочет восхищаться, как мать и брат. Но не может избавиться от воспоминаний о встрепанном мальчишке Анри, который посреди войны рассказывал о семье, разводившей абраксанских коней. Его испачканное грязью лицо сияло, когда он говорил о медовой шерсти.       Может, когда он умер, тоже видел золотистые табуны. Это было б милосерднее, чем в последние минуты ощущать боль от ожогов адского пламени, спущенного немецкими магами.       — Красивые, — выдавливает из себя Тесей.       Он отворачивается от коней и шагает по хрустящему гравию к черному ходу, чтобы между ним и золотыми лошадьми оставался дом. Мир, кажется, вновь сужается до запаха паленой плоти и истеричного ржания обычных, совсем не волшебных лошадей.       Тесей садится на ступеньки и достает сигареты. Нарочито медленно, потому что боится, руки слишком дрожат, и он не сможет закурить с первого раза.       Горьковатый дым прогоняет другие ощущения, стирает их собственной едкостью. Выжигает.       Когда рядом усаживается Ньют, Тесей уже спокоен.       — Что случилось? — спрашивает Ньют.       — Помнишь, я писал тебе о парне, Анри? Его семья разводила коней. Я обещал после войны приехать в гости. Он погиб одним из первых.       Тогда никто еще не верил, что противник будет способен на такие заклинания. И легко сомнет их защиту. Позже Тесей заставлял каждого постоянно тренировать щитовые чары. Некоторым это даже помогло.       — Помню, — кивает Ньют. — Ты много о нем писал. Думаю, еще о большем не писал.       — Ты тоже не сразу рассказал, что из Хогвартса исключен.       — И маму попросил не писать. Хотел… надеялся, что расскажу об этом лично.       Им тогда сказали, это максимум на пару месяцев. Вернулся Тесей спустя четыре с половиной года.       Ньют наклоняется и доверительно шепчет:       — Мама будет ругаться, что ты куришь.       Тесей не сомневается, это так: невысокая миссис Скамандер наверняка упрет руки в бока и ничуть не смутится отчитать сыновей, смотря на них снизу вверх. Когда-то она так и сделала, застав братьев курящих едва ли не первую сигарету в жизни.       Это заставляет Тесея улыбнуться. Он тушит сигарету о деревянную ступеньку и легко поднимается на ноги. Достает волшебную палочку и парой взмахов делает гиппогрифов на пастбище перед домом видимыми для себя и брата.       Сейчас пятеро. Благородные животные, которые делают вид, что не замечают Тесея и Ньюта, хотя наверняка давно учуяли их запах.       — Мама обедом занимается, — нерешительно говорит Ньют. — Сказала, через полчаса.       — Да ладно тебе! Успеем.       Тесей легонько стукает брата палочкой по встрепанной макушке:       — Когда ты последний раз летал, Ньют?              Пушок встречает, как и всегда, со сдержанным достоинством. Тесей помнит его еще с яйца: тогда на гиппогрифов напала какая-то болезнь, и самка умерла, оставив в гнезде хрупкое яйцо. Тесей проникся сочувствием к еще не вылупившемуся детенышу — его собственный отец умер всего год назад.       Мальчик упрямо заявил матери, что позаботится об этом гиппогрифе.       Тесею было всего восемь. Спустя годы, он понял, что, если бы не жаркое лето, у него ничего не вышло: не спасли бы яйцо ни теплые одеяло, ни кровать в доме, где мальчик согревал теплом собственного тела.       Гиппогриф вылупился. Выжил. И превратился в огромного мощного зверя, когти которого могли бы легко разорвать человека, а каждый глаз с кулак Тесея. Но гиппогриф так и отзывался на кличку, которую придумал восьмилетний мальчик.       — Здравствуй, Пушок.       Сложив руки, Тесей кланяется, смотря в глаза зверя. Гиппогриф отвечает тем же, а после первым подходит и тычется в грудь Тесея, едва не сбивая его с ног. Пушок рокочет что-то ласковое, Тесей прижимается к его лбу собственным, что-то шепчет и зарывается пальцами в оперение на мускулистой шее.       Пушок белый, с серыми подпалинами и красивым черным узором вдоль крыльев. Тесей знает, мать не раз просили продать такого красавца, но она неизменно отказывала.       Оглянувшись на Ньюта, Тесей видит, что того окружили несколько гиппогрифов. Каждый из них хочет получить свою долю ласки, каждый готов покатать.              Ньют любил всех животных. Тесей был верен одному.              Дождавшись, пока Тесей устроится на спине и похлопает по шее, Пушок рывком отталкивается от земли, раскрывает крылья и ловит восходящий поток воздуха.       Тесей любит летать. Пока магловские дети разъезжали по округе на велосипедах, он летал на Пушке — пусть никто не мог его видеть. Но самый волнующий момент всегда этот, первый. Когда кажется, что желудок и тело ухают вниз, а ты сам устремляешься вверх, к облакам.       С высоты Дорсет кажется зеленым одеялом, расчерченным на квадраты рядами деревьев, полным ферм и маленьких деревень. Пушок делает неторопливый круг, облетая свою территорию. Его перья мягкие и щекочут лицо, если прижаться.       Тесей находит взглядом Ньюта, но тот не отлетает далеко от дома и не поднимается высоко. Летать он не любит и явно хочет уделить внимание каждому из гиппогрифов.       Ветер сносит слова, но Тесей давно умеет разговаривать с Пушком жестами. Он легонько похлопывает ладонью слева по шее гиппогрифа, проводит к основанию крыла. Пушок легко понимает и величественно сворачивает к побережью.       Море пенится у молчаливых скал, гиппогриф опускается над обрывом в когда-то любимой ими обоими бухте. Легко спрыгнув, Тесей разминает ноги, позволяя морскому запаху заполнить себя целиком, Пушок снова рокочет и тычется мощным клювом в бок Тесея. Мало кто даже из волшебников знает, как нежен может быть гиппогриф своим огромным хищным клювом.       — Да, приятель, я тоже по тебе скучал.       Тесей не сразу замечает юркнувшую в траве змею. Он не помнит ее названия, но точно знает, яд не опасен для человека, зато может убить многих магических существ. Даже гиппогрифа. Змеиные зубы легко прокусывают нежные передние лапы, защищенные только тонкими перьями.       Быстрее, чем успевает сообразить, Тесей выхватывает палочку и яростно направляет на змею.       — Экспульсо!       Он не хочет парализовать змейку, он жаждет уничтожить, стереть ее, разорвать на части. И она исчезает во вспышке синего света, оставляя на земле маленькую взрытую воронку. Пушок недовольно шарахается в сторону: он не боится магии и уж точно не магии Тесея, но вряд ли видел такие взрывы.       Заклинание трудно в использовании, но Тесей отлично его освоил.       Он опускает руку и хмурится. Щитовые чары всегда удаются ему легче атакующих. Но он знает, что зачастую лучшая защита — это нападение. И если нужно, он никогда не медлит и не сомневается в атаке.       Тесей помнит, как с восторгом и предвкушением заходил в лавку Олливандера в Косом переулке. Ему понравились многие палочки, но когда он увидел эту, то понял, что она — его. Пусть казалась слишком длинной, слишком белой, не очень-то похожей на обычные темные палочки, Тесей был уверен.       — Прекрасный выбор, — сказал мистер Олливандер. — Палочка для дуэлей?       — Я стану аврором, — заявил Тесей.       — Что ж, осина отлично изгоняет зло и атакует. Чешуя саламандры в сердцевине подскажет, что правильно и справедливо.       Тогда никто не знал, что его дуэлями и атаками станет вовсе не служба в аврорате.       Палочка ни разу не подвела Тесея, яростная, четкая и преданная.       Но Тесей всегда помнит, что саламандра живет не дольше, чем огонь, породивший ее.              Тесей, конечно же, опаздывает на обед, но мать не ругается. Она только велит сыновьям обязательно помыть руки перед едой.       Мать рассказывает о гиппогрифах, Ньют о работе в Секторе фантастических зверей в Министерстве. Тесей расслабленно улыбается и разрезает мясо, сидя во главе стола.       Он не спрашивает о местных друзьях детства — знает, что большинство из них вряд ли вернулись с войны.       Мать улыбается:       — Я горжусь вами.       Эта обычная фраза царапает Тесея, будто осколок вывороченной кости. Когда-то отец дал задание семилетнему сыну почистить днем гиппогрифов. И сказал свою обычную фразу: «я хочу тобой гордиться».       Это были последние слова, которые Тесей слышал от отца.       Темное проклятье в непростой работе аврора, могила в раскисшей от дождя земле под монотонный колокольный звон. Ньюту было два года, он отца не запомнил, а вот в памяти Тесея остался образ сурового мужчины, скупого на похвалу и пахнущего булочками с корицей, которые пекла мать.       С тех пор она ненавидела корицу и выпечку.       А Тесей очень старался, чтобы отец им гордился. Пытался быть идеальным — во всем. Знал, что этого можно добиться только упорным трудом, постоянными тренировками и контролем.       Ты — старший, Тесей.       Он помнит об этом всегда и не протестует. Просто иногда очень устает.              Вторым заклинанием, которое выучил Тесей, были щитовые чары.       Ньют уже привык, что в Лондоне Тесей каждый вечер по привычке их ставил на всю квартиру. Здесь, в доме детства, это кажется неправильным, и Тесей сдерживается. Кровать кажется маленькой и, проворочавшись не меньше часа, Тесей сдается. Берет одеяло и выскальзывает из дома.       Он не понимает, как совместить того идеального мальчика и нынешнего себя, крошащегося мраморной пылью.       Он знает, где спит Пушок, за прошедшие годы ничего не изменилось. Гиппогриф довольно поворачивается, и Тесей устраивается на его когтистой лапе, прижимается к теплому боку.       Он часто так делал в детстве. Мать запрещала, но делала вид, что не замечает, как сын ослушивается.       Гиппогриф прикрывает Тесея крылом, что-то урчит.       — Нет, Пушок, — тихо говорит Тесей, не открывая глаз. — Ты знаешь, я не могу остаться. Мое место не здесь. Тут мне будет тесно. А в мире еще множество вещей, которые я могу исправить.       Может, он будет достаточно идеален, чтобы суметь.