Что значит любить.

      Сегодня с самого утра идет снег. Он падает необыкновенно крупными хлопьями на черную, промерзшую землю, укрывая её белым покрывалом, точно желая согреть в этот зимний день. Серое полотно неба во время снегопада кажется светлее, глубже, проникновеннее и ещё более далёким, чем было когда-либо. Ветра нет, словно он решил взять выходной, и снег падает сплошной стеной. Он медленно ложится на крыши домов, на голые ветви деревьев, на головы и плечи прохожих. Никто не ожидал, что в этом году будет Белое Рождество.       – Белое? Почему «белое»? – спрашивает Алиса.       Она идёт впереди, размахивая руками. Нога, обутая в совсем не теплый сапожек, проваливается в свежий сугроб, и девушка довольно улыбается, стряхивая снег с кончика обуви, а затем опрокидывает голову назад и высовывает язык, пытаясь поймать снежинки. Она морщится каждый раз, когда ощущает холодок, и в чуть опущенных ресницах сверкают капельки воды.       – На Рождество выпал снег, потому и белое, – просто отвечаю я, протягивая руку перед собой внутренней стороной ладони кверху.       Пушистые, легкие хлопья тают, едва касаясь разгоряченной кожи, и каждое такое падение точно маленький укол иглы: быстрый, холодный. В ресницах застревают менее крупные снежинки, тают и замерзают, слипая глаза. Немного неприятно, а Алиса будто не замечает этого. Погружает руки в сугроб, охает от холодка, бегущего от пальцев по руке выше, и вскакивает, отряхивая ладони. На губах играет задорная улыбка, и в следующую секунду в воздух поднимается гора снега, осыпая плечи и волосы девушки белыми крупинками, а Алиса смеется и любуется клубами выдыхаемого пара, точно маленький ребёнок.       На улице уже темно, и в сумраке дома, в которых не зажгли ещё света, кажутся огромными коробками с пустыми, чёрными глазницами. Мы выходим на главную улицу, и Алиса рядом выдыхает. В фиалковых глазах, блестящих от восторга, отражаются огни фонарей и гирлянд, развешенных на столбах, вывесках магазинов. До ушей доносится знакомая до боли мелодия, которую всегда напевает себе под нос дядя Оскар в Рождество, и по губам ползет невольная улыбка.       Рождество – семейный праздник. За ужином все собираются за одним столом, обмениваются поздравлениями и подарками. В воздухе стоит аромат мандарин и еловых веток, он весь пропитан весельем и радостью. У Ады глаза блестят, когда она смотрит на ёлку, гордо возвышающуюся в гостиной. Она сама её украшает перед праздником, без помощи слуг, если деревце небольшое. Дядя позволяет ей это делать, потому что сам в это время занят выбором вина на ужин и потихоньку потягивает в бокале вино из уже открытой бутылки.       – Оз!.. – радостное шипение девушки вырывает из воспоминаний. Алиса хватает меня за рукав и тянет за собой, указывая пальцем куда-то вперёд. – Смотри! Там!..       Я послушно следую за ней, пытаясь сквозь стену снега разглядеть то, что так понравилось Алисе. Как оказалось, мы подошли к главной площади, где каждый год ставят огромную ёлку. На ней столько игрушек и гирлянд, что свет от них слепит глаза, а девушка рядом тяжело дышит, восхищенно смотря перед собой.       – Красиво, – шепчет Алиса рядом и улыбается, счастливо и искренне.       Она такая простая и открытая. В ней нет той фальши, за масками из которой прячутся юные леди из знатных семей. Великодушная, отзывчивая и одновременно немного грубая и нахальная. Она не злая и не добрая, она – просто Алиса – девушка, которой я восхищаюсь.       Рядом с нами собираются люди, привлеченные сюда огнями рождественского дерева, точно мотыльки к огню. В их зрачках отражаются разноцветные лампочки, и тихий, жаркий шепот разносится по нестройным рядам: кто-то делится своими впечатлениями, кто-то раздает обещания вернуться сюда в следующем году, а кто-то просто говорит то, что у него на сердце. Неподалеку от нас юноша дарит девушке красную коробочку, перевязанную шелковой лентой, и девушка ахает, извлекая оттуда кулон на цепочке. Её щёки заливаются густым румянцем, и, прижимая коробочку к груди, она с пылом произносит: «Я люблю тебя». Скромный, целомудренный поцелуй в щёчку заставляет юношу покраснеть даже сильнее своей спутницы.       – Оз, а что значит любить кого-то? – спрашивает Алиса, наблюдая за парочкой. Она комкает в руках комок снега, подобранного под ногами, и неотрывно следит за развитием событий раскрытыми чуть шире обычного глазами. Ни грамма смущения не отражается на её лице, зато я чувствую, как к щекам приливает кровь.       – Любить?.. – переспрашиваю я, просто так, потому что надо хоть что-то сказать, пока мысли не придут в порядок. А они мечутся в голове, хаотично и стремительно, не желая повиноваться. – Ну, это…       – Что-что? – нетерпеливо отзывается девушка, пряча замерзшие руки в карманах.       В фиалковых глазах горят огоньки любопытства и жгучего желания узнать интересную вещь. Она смотрит мне в лицо слишком пристально, и я чувствую, как ускоряется биение сердца. Теперь оно стучит необыкновенно часто, чуть глуховато, выдавая волнение и трепет. Трепет от того, что мои чувства, тщательно хранимые глубоко в душе, вырываются наружу, накрывая сознание волной и затуманивая разум.       – … это когда тебе хочется быть рядом с кем-то постоянно, каждую секунду, – наконец, продолжаю я, набирая в лёгкие больше воздуха.       Безумно хочется отвести взгляд, но я не могу: когда Алиса смотрит на меня так, я забываю обо всех своих желаниях, забываю о себе и о людях рядом. Я вижу только её – девушку, которая светится желанием жить и понять этот жестокий и беспощадный, но одновременно невероятно прекрасный и удивительный мир. Алиса всегда рядом, несмотря ни на что, и её легкомысленные на первый взгляд порывы порой полны смысла даже больше, чем поступки учёного человека. Она – то, к чему я стремлюсь, чего желаю коснуться, сжать в руках и никогда больше не отпускать.       – Любить кого-то – значит, быть готовым ради него на всё, даже отдать собственную жизнь. Мечты любимого человека становятся твоими мечтами, и каждое прикосновение, взгляд, улыбка – всё это становится самым, что ни есть, ценным и дорогим в твоей жизни. И тогда ты начинаешь желать лишь одного: чтобы этот человек был счастлив. Тебе ничего для себя не надо, потому что достаточно и того, что ты можешь видеть любимого каждый день.       Лёгкие жжет от нехватки воздуха, а в ушах до сих пор звучит собственный голос, с необыкновенным жаром и лёгкой дрожью произносящий давно рвавшиеся изнутри слова. Это не было признанием, но одновременно им и было, потому что всё сказанное мной было любовью, которая обрела новую форму, нежели чувство, объединяющее одинокие сердца.       Алиса слушает внимательно, с широко раскрытыми от изумления глазами. Комок снега, который она так тщательно мяла в руках, выпал из ладоней и развалился безобразной массой под ногами. Она молчит, и молчание это невыносимо. Я прислушиваюсь к ударам сердца, отсчитывая секунды, и смотрю куда угодно, но не в лицо девушке.       – Вот как?       Скрип снега под ногами прорезает установившуюся между нами тишину, и я вскидываю голову, уставившись на приближающуюся ко мне девушку. Расстояние между нами стремительно сокращается, и чем меньше сантиметров разделяет нас, тем быстрее идут мои внутренние часы. Я считаю теперь не удары сердца, а скрипы от подошв сапог Алисы.       Она идёт не быстрым и не медленным шагом, выдыхая клубы белого пара. На плечах и шапке блестит снег, который сыпется пылью ей под ноги после каждого шага. Голоса людей вокруг затихают, когда я ловлю на себе её взгляд – удивленный, но одновременно решительный. От него по коже пробегают мурашки, и я невольно ёжусь, пряча руки в карманах.       – Тогда всё просто, – произносит Алиса, и её тонкие холодные пальцы находят концы повязанного на моей шее шарфа, будто желая потянуть за них.       Мы смотрим друг другу в глаза и молчим, но каждый по своей причине. Горячее дыхание Алисы обжигает подбородок и губы, разносится дрожью по телу и застревает комом в груди, перекрывая дыхание. Я чувствую, как сжимаются её пальцы на моем шарфе, и ловлю себя на мысли, что хочу поцеловать её.       – Что «просто»? – спрашиваю я, лишь бы не молчать и отвлечься от распущенных мыслей. От жгучего желания сводит скулы и от него же пламенеют щёки, и я почти вижу то, как наклоняюсь к её лицу и касаюсь чуть приоткрытых, податливых губ. Ощущение мягкости кожи и тепла сводит с ума, и я прикрываю глаза, успокаивая бурю внутри себя.       – Какой же ты глупый, Оз, – с упрёком замечает Алиса. – Вечно тебе всё нужно объяснять. Что за бесполезный слуга мне достался?       – Извини, я постараюсь исправиться.       Накрываю холодные ладони девушки своими, пытаясь согреть её руки, и Алиса едва заметно вздрагивает от этого, казалось бы, такого незначительного прикосновения. Дыхание медленно приходит в норму, и больше нет ощущения, что сердце сейчас пробьет грудную клетку. Я вижу лишь наши руки на моем шарфе и безумно хочу коснуться губами тонких пальцев, чтобы согреть их дыханием.       – Я люблю тебя, Оз.       Фиалковые глаза так близко, что перехватывает дыхание. Сердце падает вниз и возвращается обратно. Я судорожно хватаю ртом воздух, потому что легкие не поддаются приказам и не желают наполняться кислородом по доброй воле. Алиса смотрит на меня, и ни тени шутки или сомнения в её взгляде нет. Слова кажутся сном, но пронизывающий руки холод и жар, пульсациями бьющийся под кожей, не могут быть его частью.       – Ты… ты хотя бы понимаешь, что говоришь? – сдавленно спрашиваю я. – Осознаешь смысл сказанного?       Алиса смотрит на меня с негодованием. Мои слова задели её, и я прекрасно это понимаю, но не жалею о содеянном. Ложные надежды не согревают душу и не лечат раны. Они разрывают сердце и уничтожают его со всей отчаянностью, на какую способны. Мне хочется прижать её к себе, но я продолжаю стоять с опущенными вдоль тела руками и наблюдаю за тем, как подрагивает нижняя, более полная губа девушки.       – Что ты хочешь этим сказать? – Алиса дергается и хватает меня за концы шарфа, притягивая к себе. – Я всё прекрасно понимаю!       Мне хочется и одновременно не хочется верить её словам. Часть меня цепляется за сказанное изо всех сил, не желая упускать возможность сделать свои чувства взаимными, но другая сомневается в том, что это возможно. Я не знаю, какую сторону выбрать и поэтому позволяю рукам опуститься на хрупкую спину и прижать девичье тело к груди.       Алиса выдыхает, но не сопротивляется и даже не ворчит. Она просто молчит, позволяя мне продолжать эти внезапные объятия, и я цепляюсь за ткань её пальто, за шарф на её шее, впускаю пальцы в темные волосы, наслаждаясь исходящим от неё теплом и любимым запахом. Я не знаю, сколько продлится этот момент, и почти в панике стараюсь насытиться близостью и запечатлеть в памяти желанную сцену.       Алиса, которую я знаю, никогда бы не позволила такого. Она не понимает многое в этом мире, предпочитает всей еде мясо и любит подраться. Ей нравится задирать Гила и чувствовать себя сильной. Но эта Алиса другая. Или может я просто никогда не замечал в ней желание быть такой?       – Боже мой, Алиса… – мой голос дрожит от волнения, и я зажмуриваюсь, боясь не выдержать давления в груди от нахлынувших на меня чувств. Алиса молчит, и мне начинает казаться, что я обнимаю воздух. – Я боюсь, что сейчас случится что-то непоправимое.       Перед глазами начинает всё плыть. Мне плохо, мне больно. Я чувствую, как эти чувства убивают меня, разрывают изнутри, но в них заключается весь смысл моего существования. Я нашёл то, за что должен бороться и что должен оберегать. Я нашёл в ней всё, что необходимо мне, чтобы дышать, чтобы жить, а не существовать. Я люблю Алису так сильно, что становится даже страшно.       – Эй, Оз…       Я чувствую на своей спине касание рук, и в следующее мгновенье Алиса сжимает меня в объятиях. Её ладони скользят вдоль позвоночника, ища наиболее подходящее место, чтобы плотнее прижаться ко мне, и вскоре я чувствую, что начинаю задыхаться от нехватки кислорода: Алиса обнимает слишком сильно, почти отчаянно, будто это не я всё это время желал нашей близости, а она.       – Ты ведь говорил, что любить кого-то – значит, желать быть рядом с ним каждую секунду своего времени. Так вот: я желаю этого и всегда желала, с самой нашей первой встречи. Так какого черта ты мне не веришь?       Её голос дрожит: от гнева, от страха, от волнения – от всего вместе взятого. Я не вижу её лица, но знаю, что сейчас щеки Алисы горят румянцем, а в глазах – беспокойство. Она может испытывать столько всего одновременно, и оно отражается в каждой черте её лица, в каждом взгляде и улыбке – во всём, что принадлежит ей. Алиса не знает, насколько прекрасна, и я должен показать ей это. Должен не только ради неё, но и ради себя.       – Ты права: я никчёмный слуга, – на выдохе произношу я, чувствуя, как унимается внутри меня буря. Дрожь, колотящая руки, прекратилась, и дыхание наконец-то пришло в норму.       – Но я прощаю тебя за это, – Алиса снисходительно улыбается, говоря это.       Она смотрит на меня сквозь полуопущенные ресницы, не поднимая головы, а мне страшно разжимать объятия и выпускать её, будто стоит только опустить руки, как она упорхнет от меня, точно бабочка. Любить так сильно, что даже самому страшно, – нормально ли это?       – Тогда я заранее прошу ещё одно твое прощение, Алиса.       – Что?       Я не утруждаю себя тем, чтобы ответить на её вопрос, а просто наклоняюсь и приникаю губами к мягким, теплым губам, податливо чуть приоткрытым, будто зовущим попробовать их на вкус. Алиса ела мандарины перед тем, как мы вышли на улицу, и сладкий привкус, сохранившийся на губах, сводит с ума. Пальцы путаются в её длинных волосах, когда я пытаюсь, не прерывая поцелуя, зацепить на её шее цепочку. Алиса помогает изо всех сил, и я чувствую даже через ворох одежды то, как часто бьется в её груди сердце.       – Ты принадлежишь мне, – шепчу я, наклоняясь к её уху.       – Нет, Оз. Это ты принадлежишь мне, – заявляет Алиса, находя мои губы своими и накрывая их в новом, жарком поцелуе.