Выбор

Богиням, само собой, не нужно принимать пищу, а Кора все же богиня, пускай незначительная — только тень своей матери, — так что она не ест ничего в темном царстве Аида, пока дни идут чередой один за другим, а тени мертвецов услужливо кружат над нею, и мрачный владыка мертвых хмурит брови и наблюдает за ней, не прибегая ни к насилию, ни к угрозам насилия, хотя она находится полностью в его власти. По ночам она видит сны — ведь даже богини время от времени спят и видят сны, — о том, каково это было бы: лечь в постель с мрачным и хмурым владыкой мертвых, чьи руки были холодны, когда он похитил ее от солнечного света, и в чьих темных глазах нельзя ничего прочесть. Но во сне Кора не может удержаться, сравнивая его с развратным Зевсом, скорым на гнев Аполлоном или вечно пьяным Дионисом, и это сравнение, как ни странно, в пользу Аида: он, по крайней мере — немного — добр. Ей думается, что он мог бы быть нежным в постели, что его холодные пальцы могли бы отыскать ее самые чувствительные места и заставить ее стонать от удовольствия, что его узкие губы, возможно, будет только слаще целовать. Она старается не вспоминать об этих снах, когда бодрствует. Когда ей говорят, что ее мать выторговала для нее свободу, возможность для Коры снова быть среди свежего воздуха, зеленой травы и спелых колосьев, она едва не клюет на это; но мрачный владыка мертвых смотрит на нее своими непроницаемыми глазами — в которых она, возможно, выучилась читать, — и говорит только: «Выбери то, что тебе угодно, — и я подчинюсь». И в это мгновение она делает выбор, и протягивает руку за плодом граната на дереве, растущем позади них, и надкусывает его. И, чувствуя сладкий сок у себя во рту, она произносит: «Покуда я здесь, я буду зваться Персефоной». А следом она целует его. Его губы на самом деле сладкие, но, возможно, дело в гранате, вкус которого еще дрожит на ее языке, и его руки нежны, когда он взвешивает в ладонях ее полные груди, поглаживает ее бедра, укладывает ее на неожиданно мягкую землю. Его глаза не такие непроницаемые теперь: она знает, о чем он думает, ибо думает он о том, как она прекрасна, и она сияет от этого. Его собственное тело — бледное и худое, и хотя он силен, но не красив — не то, что сияющий золотом Зевс или яростный Аполлон, — и она думает, что это ей нравится даже больше, и подается к нему, чтобы обнять его. Он приходит в ее объятия, словно тот, кто возвратился домой, и входит в ее тело, словно тот, кто достиг блаженства, и это вовсе не больно — это сладко, точно гранатовый сок, точно его поцелуи, точно его любовь; и на пике он зовет ее — Персефона.