Сокрытое

Эту ждет большое будущее, но не в Дануолле и не в Карнаке. Сердце о Билли. Билли Лерк слышит крыс. Билли Лерк умеет понимать их. Другие получали «способности» от Дауда, тот говорил, что от него не зависит, какая именно достанется Китобоям. Может быть, научатся перемещаться в пространстве так быстро, что даже электрической стене Соколова не стереть в прах. Может быть, обретут умение вселяться в плоть животных или людей, пробираться под кожу, словно трупные осы, и заполнять чужую сущность собственной. У Билли был амулет, и она слышала крыс. Других так и не появилось. Если с ней решил таким образом пошутить Чужой — то это гадкая шутка. Впрочем, от него не стоит ждать иных. А крысы порой сообщают полезную информацию, и Билли не жалуется. * Далила говорила, что это полезный дар. Крысы общаются с самим Чужим, видят сквозь Бездну и знают все тайны, говорила она в обмен на секреты Дауда. Далила обещала научить большему — ты сможешь взять за руку самого Чужого, смеялась она, намекая на тронутый черной магией протез; ее залитые черной слизью губы почти не шевелились, когда произносили это. Однажды она нарисовала Билли в подвенечном платье. «Жених» был окутан зловещей синевой Бездны. Дурацкая картина, но тогда Билли понравилось. Еще Далила умела отращивать свои лозы длинными и гибкими, погружать между их ног, вырывая всхлипы и стоны. Но она не стоила предательства, уже потом осознала Билли. * Билли Лерк ведет Чужого под руку, отчего-то думая: какое имя он возьмет теперь? Он вспомнил настоящее, и, произнесенное устами мертвого Дауда, имя вернуло его из Бездны. — Если хочешь, помогу выбраться из города, — говорит она вслух. Чужой все еще выглядит дезориентированным. На стенах висят плакаты, обещающие сотни монет за головы Дауда, ее собственную; за любые сведения о еретиках и культах. В Карнаке слишком много Смотрителей, сестер-оракулов, недобитых культистов и просто стражников с гвардейцами. — У меня больше нет «Падшего Дома», но по сравнению с шахтами Шиндейри все ерунда. Чужой оглядывается, словно ждет преследования Бездны, вновь смотрит на нее. На миг Билли мерещится: глаза у него по-прежнему непроницаемо-черные. Она дергает культей с механическим протезом и добавляет: — Тебе нужно новое имя. Я проберусь в архивы и сделаю тебе поддельные документы. * Провидцы были похожи на груду камней. Корво Аттано, рассказывала императрица-изгнанница Эмили Колдуин, стал камнем. «Меган Фостер» хранила невозмутимое выражение лица. Ее дело — править шлюпкой, следить, чтобы на «Падшем Доме» все было в порядке, а приграничные суда-охранники не решили потопить подозрительную лодку. Мой отец, говорила Эмили, стоит в тронном зале — черная статуя; таким я его видела последний раз, но я спасу его. Меган Фостер кивала. Корво Аттано, что ты видел в своем каменном плену, думает теперь Билли Лерк. Она могла бы спросить у Чужого, но тот исчез, стал человеком, плотью и кровью. Он ничего не забудет. Четыре тысячи лет безумия и замершей точки безвременья-умирания — не то, что можно просто стереть парой глотков бренди «Кинг-стрит». Или парой бутылок. Может быть, о нем еще услышат, но это будет иная история — не Чужого и не Бездны. * Провидцы веками всматривались в Бездну. Живые утесы со сколами-наростами — не камень, нечто другое — скорее сродни воску трупных ос, багряно-черному, слабо светящемуся изнутри. Интересно, помнит ли что-нибудь Корво Аттано? Вот будет смешно, если грабительница и убийца заявится к герцогу и задаст вопрос: что видел ты, пока Далила пожирала твой город, а твоя дочь собирала костяные руны и амулеты, чтобы вернуть то, что принадлежит ей по праву? Впрочем, Билли догадывается. И это плохие догадки. Дауд понял бы раньше; но он был избранником Чужого, а Билли всего лишь умела слышать крыс. * Она слышит их и теперь. * Крысы умны, хотя и трусливы. Голоса у них тонкие, похожи на детские. Твари всегда голодны, предпочитают теплую свежую плоть, мягкие ткани внутренностей, волокнистые мышцы. В самом конце они точат мелкие острые зубы о костяную твердь. Словно рабочие — настоящие китобои, — разделывают левиафана. Когда-нибудь крысы станут достаточно разумны, чтобы победить людей, и тогда они будут строить машины на людской крови, будто на ворвани, и вырезать из фаланг пальцев священные амулеты. Так и случится. Билли слышит их, слышит саму Бездну. * Чужой не сказал, куда собирается. В мрачный дождливый Дануолл? В холодную Тивию? Куда-нибудь еще дальше? Билли не спрашивала. Ее миссия была окончена там, где она исполнила волю Дауда, пускай и не так, как требовал старый асассин. Она берет контракты, занимается грязной работой в Карнаке. Она старается не прислушиваться к крысам. Старается ничего не замечать. С каждым днем это труднее. * Изменения трудно уловить не наметанным глазом. Когда Билли была маленькой, Дауд обучал ее. Китобою нужна не только сила, меткость и ловкость, повторял он. Внимательность — вот твой главный козырь. Умение подмечать детали. Собрать из любовной переписки слуг заговор против лорда, а из пьяных споров стражников — план Дануоллской тюрьмы. И это не говоря уж о сейфах и кодах к ним. Дауд тренировал ее на особых картинах — может быть, даже рисовал их сам. Невинный сюжет, что-нибудь вроде девушки на берегу моря или яблоневого сада где-то в предместьях Гристоля весной. Требовалось найти неправильные детали. Билли вглядывалась. Сначала ничего не видела. Потом — вот оно, у девушки кончики пальцев в темно-алой крови, а очертания юбки, якобы надутые ветром, на самом деле, обрисовывают отрубленную голову. Под яблоней заживо зарыли человека; он сумел прокопать себе путь наружу и ободрал ногти до голого мяса. Эти картинки снились Билли в детских кошмарах, а потом она привыкла и научилась находить «ошибки» с первого взгляда. Теперь весь мир становится такой «обманкой». У каждой смазливой девчонки пальцы в крови, и под каждым деревом зарыты погребенные заживо. Несколько лишних трупов вылавливают каждое утро из вод под утесом Верхней Кирии. Самоубийцы, бандитские стычки — ничего примечательного, но Билли наблюдает из своего логова и видит искореженные ужасом лица. Однажды она прыгает в воду, ловит труп самостоятельно, чтобы поднять ему веки и убедиться: догадка верна. Глаза у мертвецов антрацитово-черные. Спустя неделю Билли пробирается в опечатанный из-за заражения трупными осами дом — клиент оставил в старой квартире ценные документы, очень боится, что их сожгут. На нее вываливается страж гнезд, размахивает руками, изо рта вываливаются осиные личинки. Билли с раздражением разрезает зараженного пополам. Из него сыплются куски кровавого янтаря — темно-синего цвета. Смотрители устраивают публичные казни еретиков и ведьм. Каждый день по громкоговорителю докладывают об успехах Ордена. Однажды Билли сталкивается с обреченной ведьмой практически лицом к лицу. Ее ведут на эшафот, и она царапает горло там, где нарисованы знаки на древнем языке. «Он больше не отвечает, — ведьма всхлипывает и оборачивается к Билли. — Но оно... оно здесь». Та становится тенью. И исчезает, словно крыса в норе. Или нет. Смотрители привязывают ведьму к будущему кострищу. Тени наползают. Тик-так. Это похоже на сбой в заводных часах. Билли наблюдает. Это не ее дело. * Это не ее дело, повторяет Билли Лерк, когда очередной контракт предписывает ей убрать некого банкира, замешанного в неблаговидных делишках и на свою беду связавшегося с бандами. В квартире она находит россыпь костяных амулетов, кровавые лужи. Лицо ее неудавшейся жертвы покрыто черной пеленой. Она не задерживается, чтобы определить причину смерти. Билли отказывается от денег за выполнение контракта. Это кодекс чести: не брать за то, что сделано не ее руками. Еще спустя месяц она случайно обнаруживает в гроте на почти отвесном утесе уцелевший алтарь Чужого. Судя по низкам дохлых крыс, россыпи костей и отрубленным конечностям, покрытым слоем опарышей, использовали его совсем недавно. Или пытались использовать. Билли долго разглядывает надпись кровью «ОН МОЛЧИТ, НО ОНО ШЕПЧЕТ», сжигает остатки трупов — незачем приманивать ос, и уходит, думая о крысах, о голосах и молчании. Число смотрителей на улицах удваивается. Аббатство строчит буллы одну за другой; монотонный голос в громкоговорителе зачитывает однообразный текст — верить, молиться, не поддаваться искушениям. По городу ползут слухи: сестры-оракулы сходят с ума. Билли все еще думает, что это не ее дело, даже когда одна из сестер выбегает на площадь, обнаженная и покрытая рваными ранами; сжимает кривой кинжал и рвет грудь, запускает его между ног, точно искусственный пенис, и кричит все то же, о шепоте и молчании. У нее дрожащие белые бедра, круглые колени и темная кровь, похожая на ту, что приходит с выкидышем. Кто-то из смотрителей стреляет безумной сестре в спину. Билли ловит крысу, сжимает ее. Та пищит. О молчании и шепоте, конечно. * Дауд повторял: на любую работу руки найдутся, сколь бы грязной та ни была. Позже Билли понимала: придумывал самооправдания, оправдывал и остальных Китобоев. Сама она не нуждалась в утешительных фразах, убивала легко, а все ее мертвецы спокойно лежали в могилах — или на дне океана, или разлагались от кислоты хрустаков в слякоти Затопленного Квартала. Теперь призраки опомнились, являются ей во снах; некоторые из призраков даже не мертвы. Ей снится Корво Аттано. Бывшего лорда-защитника, ныне герцога Карнаки, она видела мельком пару раз, зато много о нем слышала от Эмили. Корво сидит на ступеньках тронного зала; дорогой мрамор искрошен, сквозь камень проросли плющ, дикие розы и морлийские колючки, похожие на когти ястребов. Лицо Корво закрыто маской. «На моей руке больше нет метки, но я задыхаюсь от черного камня», — говорит он Билли и начинает вырезать имя Чужого на тыльной стороне ладони, но раны затягиваются сразу же после прикосновения лезвия, а кровь превращается в синюю дымку. Билли приближается, чтобы снять маску. Под ней лицо Корво неотличимо от лица Чужого в Бездне. Ей снится Эмили Колдуин — стоит на крыше Башни Дануолла. «Мне приходилось скрывать метку, — говорит она спокойно, зная, что совсем-не-Меган-Фостер за ее спиной морщится от пронизывающего штормового ветра. — Теперь нет. Но я не радуюсь этому». Она показывает ладонь Билли. Вместо имени Чужого — выросты, похожие на воск трупных ос. Ей снится Дауд. Он идет и идет сквозь туманную синеву Бездны, у него рваные сапоги и окровавленные ступни. Такие мелочи не тревожат асассина, но лицо восково-обреченное, словно у зараженного чумой. Стоит Билли подумать об этом, как Дауд останавливается, заходится кашлем, и на губах его остается липкая кровяная пленка. «Дауд», — зовет Билли. Тот смотрит на нее — взгляд пустой, из глаз сочится темная жижа. «Худшее в Крысиной Чуме не смерть, а безумие. Но представь: что, если ты остаешься плакальщиком навечно, без надежды на конец, ведь ты уже мертв?» «Дауд!» — кричит Билли. Она просыпается после каждого кошмара, выбирается из своего логова на улицу и смотрит в сине-черное, цвета Бездны, небо. Она не уверена, проснулась ли — и были ли сны только снами. Билли достает трубку, закуривает ее, щуря единственный живой глаз. Вспоминаются ей культисты из Шиндейри; тот, кто говорил — Бездна была жестоким молчанием, пока мы не дали ей имя, пока ей не пришлось стать человеком. * Билли ловит большую крысу и пытается ей задать вопрос о Чужом. Крыса верещит о еде, о тайных тропах канализаций — обычную чушь. Затем проговаривается: «Он близко... он все еще близок». Вот и отлично, отвечает Билли, приведи его ко мне. Беги к своим сородичам, расскажи всем и заставь его явиться. Скажи: нож с двумя лезвиями все еще у меня, а я нашла его однажды в самой Бездне. Крыса исчезает в норе. Билли сжимает и разжимает пальцы руки-протеза, и ей мерещатся застывшие осколки-выступы, похожие на камень — на самом деле, это не камень; и синева. * Логово Билли — в заброшенном доме, неподалеку от вязки осиных гнезд, поэтому желающих проверить окрестные квартиры немного. Добраться сюда можно только карабкаясь по трубам, вентиляционным блокам и карнизам, ничего сложного для опытного мастера-асассина, но любой стражник свернет себе шею еще на подступах. Идеально безопасное место, неприступная крепость. И все же Билли ничуть не удивляется, обнаружив душным летним вечером Чужого в «своей» квартире, в ее кресле. К тому же он подъел подчистую запас фиников и вскрыл банку консервированного угря. Он изменился — начиная от одежды; строгий похоронный наряд сменился легкой рубашкой и холщовыми штанами, а ступни босые, — и заканчивая выражением лица. Вместо ледяного равнодушия Бездны, растерянности первых часов на свободе — какой-то отстраненный, одновременно улыбчивый взгляд. Темные волосы взлохмачены. Он совсем мальчишка, обнаруживает Билли, и вновь стал бродягой, похоже. Некоторых неспособно изменить даже четырехтысячелетнее умирание в Бездне. Наверняка он стал собой-настоящим. — Привет, — говорит он так, словно они добрые друзья, а Билли пригласила его на кружку-другую эля. — Здравствуй... Как тебя называть? — Маркус. Это похоже на мое имя. Билли кивает. Документы она делала на другое — что-то вроде Йоханана Джейсоу, но теперь это неважно. — Хорошо, Маркус. Ты знаешь, зачем я послала к тебе крыс. Чужой протягивает ей ладонь — на ней пара фиников. — Оставил тебе. Спасибо за приглашение. Да, знаю и... кажется, понимаю, чего хочешь ты. Билли переводит взгляд с лохматых черных волос на финики и начинает смеяться. * — Почему ты выбрала Дануолл? Чужой — или Маркус, — стоит, облокотившись на борт медлительного торгового корабля, который ползет к берегам столицы со скоростью разрубленного пополам левиафана. — Потому что. — Я неправильно задал вопрос. Мне стоило догадаться — город важен для тебя, потому что ты отсюда родом... и Дауд тоже. Но ты могла бы подыскать более надежное место. — Дауд говорил: хочешь что-то спрятать — положи на видное место. Маркус внезапно касается ее ладони. Той, что настоящая. — Ты можешь передумать. Я читал твой разум, сейчас — не могу, но знаю: ты в смятении и до сих пор не решилась. — Прекрати. Я Китобой. Я подчинялась приказам, потом предала, потом вернулась. «Надо» — короткое и простое слово. Избавляет от той болтовни, которой ты меня достал еще в Бездне. Билли отталкивает его руку и уходит в свою каюту, где дешевые заводные часы отсчитывают минуту за минутой, час за часом. Дануолл близко, и все просто — проще некуда. Она возвращается в Затопленный Квартал — с ножом о двух лезвиях, с Чужим под руку. Если Дауд еще способен (понимать) видеть, он оценит. * Двадцать лет прошло, с удивлением осознает Билли Лерк. Двадцать лет, а Дануолл ничуть не изменился — от вони с китобойных фабрик до осклизлых плевков на улицах. По сравнению с красочной жаркой Карнакой город мрачный, сырой и неприветливый, но Билли закрывает глаза, дышит полной грудью — должно быть, таковы симптомы ностальгии. Они спускаются в Затопленный Квартал на утлой лодочке, купленной за двадцатку. Маркус оглядывается по сторонам. Его настоящие зеленовато-карие глаза не намного выразительнее непроглядной черноты. — Здесь, — командует Билли. Заброшенное здание выглядело таковым и прежде, но она делает знак Маркусу: тихо. Сама же выбирается, осторожно крадется, высматривает притаившихся асассинов. Никого. Китобоев больше нет, осознает Билли, и на миг затканное зеленью и водорослями пространство становится черно-синим. Вслух она говорит: — Чисто. Конечно, она выбирает кабинет Дауда. Когда-то скрупулезно чистый и аккуратный, теперь он покинут. Вода поднимается до колен, в ней плавают разбухшие нечитаемые книги. Картина работы Соколова с облезшей позолотой рамы стала кормом для колонии хрустаков; с моллюсками приходится разобраться при помощи зажигательных болтов. Кабинет похож на забытые неупокоенные останки. Маркус ухмыляется уголком рта. Он знает место не хуже нее. — Ты еще можешь передумать, — напоминает он. Билли не выдерживает. У нее дрожат руки — да, обе, — самообладание висит на волоске, она кричит: — И что дальше? Бездна без человеческого лица вырвется и сожрет все вокруг? Включая тебя, ты, злобный ублюдок. — Возможно. Или нет. Я был Бездной четыре тысячи лет, но до того люди как-то обходились без меня. — Ага. И где они теперь? Что стало с твоим народом? С теми, кто были до них? Говорят, они умели строить города за час, а потом просто исчезли с лица земли по прихоти Бездны. Нет уж. Эту тварь кто-то должен удерживать, — Билли кривится, хватает Маркуса за шиворот и целует его. — Ты-то не справился, мой мальчик. Это поцелуй-насмешка, поцелуй-издевательство. Его единственная цель — скрыть панику и ужас. Маркус целует в ответ. У него сухие, обветренные, очень горячие губы. Дыхание пахнет финиками — сладко до одури, и Билли обнимает его, не совсем соображая, зачем и что делает. Немного живого тепла напоследок. Почему бы и нет. Она трогает жесткие растрепанные волосы, чуть обветренную кожу — такую мягкую по сравнению с собственной. Он костлявый под своей свободной рубахой, мелкий воробушек, Дауд бы взял его в ученики и приказал кормить получше. Он обнимает ее и целуется с закрытыми глазами, словно юный девственник. Не исключено, что так оно и есть. — Мой мальчик, — Билли отстраняется и качает головой. — Еще немного, и я влюблюсь в тебя. Но нам пора. — Не надо, — голос Маркуса срывается на юношеского «петуха». — Я был там. Ты захлебываешься камнями и умираешь бесконечно растянутое мгновение. — Я знаю. Билли снова целует его — легким прикосновением губ к уголку рта. Это прощание, понимают они оба, и она передает Маркусу нож с двумя лезвиями. — Ты ведь помнишь ритуал, верно? — Каждое слово и каждый жест. — Начинай. Ей удается улыбнуться. — Обещаю, ты станешь первым моим избранным, если захочешь принять мою метку, конечно. И... меня могут называть Сокрытой*. *игра слов, от Лерк (Lurk) — прятаться, скрываться.