L'ange

      Я помню нашу первую встречу. Это было во Франции. 1940 год.        
Отца, как коммуниста, арестовали ещё годом ранее. Мать сошла с ума от тоски. И так пустой дом стал похож на бездонную пучину ада, в которую скинули осколки тёплых и милых сердцу воспоминаний. Они были в каждом утреннем шорохе занавесок, выглядывали из-под рамок фотографий, отдавались глухими шагами по старой деревянной лестнице, насмехались надо мной трепетом страниц глупых романов и скрипом широких подоконников.        
Я постыдно сбежала, не оставив и записки. Я хотела, хотела жить, но больше не могла. Не могла, не могла смотреть в пустые глаза матери и на ее застывшую улыбку; на закрытую, теперь уже навсегда, дверь в кабинет отца, у которой я любила, еще будучи ребёнком, подслушивать важные и ничего для меня не значащие разговоры; на сломанный грифель гитары, пострадавшей из-за моей очередной вспышки гнева, когда меня не отпустили гулять с друзьями вечером, прямо накануне ареста. Я тогда так злилась и сказала много лишнего. Так глупо. Глупо. По-детски. Ребячески. Если бы я знала, что это был наш последний разговор…       Я, как и многие, бежала от войны, прекрасно понимая, что бежать некуда. А у тебя был билет на пароход. Он должен был увезти тебя в Америку — ту самую далекую, спасительную гавань, в которой мечтали очутиться все европейцы в наше время. Страх — это нормально. Бежать от него — это естественно. Спотыкаться — проще простого.  
      Его у тебя украли, вырвали прямо из рук и столкнули в канаву, из которой ты еле выбралась. Я бы и сама так поступила, если бы мне представился такой шанс. В этом мире нет места нравственности и сантиментам, и каждый выживает, как может. Но я помню тебя, глядящую на уходящий вдаль пароход, рыдающую, не в силах сдержать эмоции, в порванном платье и с расцарапанным лицом. Тогда я впервые увидела свет в непроглядной тьме. Я отдала тебе платочек, завалявшейся в кармане, не слишком чистый, но все же единственный. Ты посмотрела на меня своими большими и заплаканными оленьими глазами, и уже тогда я поняла, что мир просто безнадёжен.        
Мы успели перебраться в Великобританию до того, как Францию оккупировали. Это было не лучшее решение, но мы узнали об этом позже. Лондон. Осень 1940 года. Каждую ночь сирены оглушали затаившийся в страхе город, не унимались свирепые пожары, а бомбы, словно звезды, падали с небес. Укрытия недостаточно. Продовольствия недостаточно. Но достаточно смертей, слез и разбившихся надежд. Но кажется, ничто не могло сломить дух англичан.       Люди толпами скупали билеты в метро и забивались там, словно крысы, надеясь пережить хоть ещё одну ночь. Мы же перестали после того, как прямое попадание погребло под землёй сотни людей, разрушив одну из станций. Утром, когда рассвет скользнул по обломкам полуразрушенного города, а самолеты с рёвом улетели на дозаправку, я была там. Бетонные обломки могильными плитами обозначали очередное кладбище из изуродованных тел. В отчаянии кто-то пытался разобрать их, надеясь не найти пропавшего друга. Громкие рыдания женщины разносились по пустым и таким необыкновенно тихим улицам. Девочка в давно уже не белом грязном платьице положила цветы, сорванные, вероятно, в каком-то чудом уцелевшем саду. И лишь серый взъерошенный кот спокойно умывался, восседая на обломках. Бомба могла упасть куда угодно, а упала сюда.        
Ты затащила меня в церковь. Как забавно, что когда у людей не остаётся ничего, они обращаются к вере. Я не верила в Бога, ты знала это из наших многочисленных споров, но переубедить тебя я была не в силах. Если бы он существовал, как, как он мог, создав этот прекрасный мир, поместить сюда нас, неимоверно разрушающих его? Как он мог допустить все эти смерти невинных детей, страдания потерявших все, несчастных людей, которых заставляют брать в руки оружие и сражаться за чужие идеалы? Если Бог и есть, ему, вряд ли, есть до нас дело. Но ты тащишь меня в церковь, каждый раз как мы слышим вой сирен. Садишься у икон со всеми и молишься, молишься, молишься. Ты думаешь, это тебя спасёт?       Я сижу рядом с тобой. Никто не может сомкнуть глаз, пока где-то рядом одна за другой разрываются бомбы. Ты вздрагиваешь каждый раз, как очередная вспышка света проскальзывает в витражное, наполовину разбитое окно. Громкий шёпот легко разносится по залу, прерываемый лишь очередным взрывом. Люди будто бы свыклись с мыслью, что в любой момент жизнь может прекратиться, они почти сдались. Это видно в их пустых глазах и искривлённых лицах. В дрожащих руках и едва слышимом: «Сегодня мы умрем».  
      Ты резко поднимаешься. Не можешь стерпеть. Ты всегда была такой, шла против всего: системы, родителей, безнадеги. Ты была как глоток свежего воздуха в знойный день, как лучик света в ненастную погоду, ты всегда была надеждой. Когда твои родители присоединились к фашистам, ты, так же как и я, сбежала из дома, украв дорогие украшения, на выручку за которые тебе и удалось купить тот самый билет. Я подала тебе руку тогда, чтобы ты не упала, не провалилась в бездну отчаяния, в которую падают многие в наше время. Ты ещё совсем ребёнок, такой чистый и невинный, со своими светлыми кудряшками и небесно голубыми глазами. Мир не может быть таким жестоким по отношению к тебе. Я лгала. Бессовестно лгала, что все наладится, теперь будет легче, ведь всегда проще идти рука об руку, я говорила, что ты не успеешь оглянуться, как война закончится. А ты верила. Ты будто веришь и сейчас, стоя посреди церкви под внимательными взглядами настороженных людей, пока вспышки разрывающихся вдалеке снарядов освещают на секунды твоё лицо.        
Набрав побольше воздуха в лёгкие, ты просто начинаешь петь. Это веселая английская песенка, услышанная тобой, видимо, по радио, ещё до войны. Ты постоянно фальшивишь, а акцент легко выдаёт твои французские корни, но присутствующие с удивлением слушают, затаив дыхание. Ты словно выцветшая открытка, напоминающая о прошедшей реальности. Молодой парень с ужасным шрамом на лице, портящим, наверное, когда-то привлекательное личико, подхватывает твои строчки, и ты поешь уже более уверенно, почувствовав поддержку. И вот церковь наполняется голосами, одна песня сменяет другую, ты уже не знаешь слов, а просто пытаешься напевать мотив, пританцовывая и шелестя подолом своей красной порванной юбки. Люди поют, пытаясь заглушить страдания и боль навечно яркого от пожаров города. Всего лишь на мгновение, но они очутились в том сладком «до», игнорируя мысли о невозможном «после».        
Ты всегда была такой. Ты всегда была надеждой. Протянув руку и широко улыбаясь, ты и не знала, что над нами проносится тот самый самолёт. Ты и не знала, что следующее мгновение застынет для тебя навечно. Ты и не знала, что тот самый ангел уже выпущен. Он идёт за тобой. И за всеми нами. Я тоже этого не знала. Поэтому протянула тебе руку.