Серьёзно

Когда он снова встречает его — на улице холодный апрель. Город, умытый дождями, мерцает витринами, горит фонарями; город кажется беспечным и юным. Сакамото во всю грудь дышит воздухом, обнимает город глазами, и руками обнимает: прямо так, за угол особо понравившегося дома, за столб, за талию ближайшей смешливой красотки — та заряжает ему по яйцам, но как-то незло, почти нежно. — Снова донимаешь девиц? — лениво интересуется Гинтоки, дружелюбно пиная в бок. Сапоги у него тяжёлые, и рёбра противно ноют; но ещё противнее ноёт под рёбрами. — Кинтоки! — радостно говорит Сакамото. Хватается за протянутую руку, поднимаясь, виснет на плече. Гинтоки горячий, растрёпанный и вечно сонный; он ковыряет в ухе, ковыряет в носу, идёт ногу в ногу и бубнит, что нечем платить. Сакамото смотрит на него — украдкой, и сердце частит. — Чего пялишься? — бурчит Гинтоки. — Нет у меня денег, зато есть старуха и дети. Хочешь, махнёмся? Сакамото смеётся и обнимает Гинтоки за талию — как ту красотку, но крепче, совсем на чуть-чуть. У Гинтоки здорово пряди падают на лоб, и пальцы очень жёсткие, и эти руки, и новый шрам у запястья. Сакамото узнаёт его по частям — заново — собирает как может, но детали выпадают из памяти, сминаются под волной новых и свежих: Гинтоки, облизывающий губы, Гинтоки, запрокидывающий голову, Гинтоки и его прищур; в темноте не разобрать, где неприметная дверь, и приходится искать наощупь. — Принеси нам лучшего сакэ, старик, — вопит Гинтоки, падая за столик в углу, и тычет в Сакамото пальцем. — Я собираюсь вот его разорить! — Расскажи что-нибудь новенькое, — отмахивается старик и несёт к столу пару обычных бутылок. — Потом у него не хватит денег, и будете клянчить кредит. Пей, что дают. — Ну хоть пожрать принеси, — встревает Гинтоки тут же. — Будь человеком! Доброта и забота о ближнем — залог успешного бизнеса! — Опять листовки раздавал? — сварливо спрашивает старик и уходит, не услышав ответ. — И ничего не листовки, — гудит Гинтоки с обидой; его бедро крепко прижимается к бедру Сакамото, — а буклетики. Меня уже два месяца как повысили. — Ты где-то проработал два месяца? — искренне удивляется Сакамото и ойкает, отхватив затрещину. — Я — отличный работник. Да я для каждого хозяина как любимый и единственный сын… Пока не приходит время отдавать мне зарплату, — обрывает он сам себя и вздыхает. — Что за люди пошли, каждый норовит нагреть и обидеть. Гинтоки идёт надутое выражение лица, и Сакамото, не выдержав, говорит. «Такое милое!» добавить не успевает, потому что Гинтоки больно пинается под столом. Сакамото охает, потом гладит его по колену: — Так давно не видел тебя, Кинтоки, уже забыл, как ты бьёшь. — Кто мешал-то? — пожимает плечами Гинтоки. Он переплетает их ноги, притирается плечом к плечу. Поясняет: — Чтобы ты не сбежал, не заплатив. Сакамото смеётся. — Я бы не сбежал от тебя, Гинтоки, — и звучит это тяжелее, чем должно. Сакамото закусывает щёку изнутри, а Гинтоки смотрит на него безучастно, прежде чем отвернуться. — Гляди-ка, — замечает. — Старик и правда несёт нам пожрать. Какой-то он гостеприимный сегодня. — Не к добру, — соглашается Сакамото. — Деньги вперёд, — отрезает старик, выставляя на стол тарелки. — И за прошлый раз заплати. — Говорю же, — бубнит Гинтоки, демонстративно шаря по карманам, — каждый норовит обидеть. — Я заплачу, — говорит Сакамото, когда Гинтоки отодвигается, чтобы было удобнее искать. — В честь встречи. Гинтоки, тут же подняв голову, по-акульи улыбается и обнимает за плечи. — Ты настоящий друг, Тацума. Товарищ. Слушай, а не хочешь заплатить за аренду? В честь, ну, ты знаешь, всех будущих встреч? И за еду, да, представляешь, сколько Садахару жрёт, хуже, чем дети! Хотя меньше, чем вся та кровь, которую пьёт старуха. Так что, заплатишь? — В другой раз! — клятвенно обещает Сакамото, пошире распахнув глаза над сползшими очками. — Вот как следующий раз, так обязательно! Гинтоки вздыхает и отстраняется. — Чешешь ты всё, — безошибочно определяет он и припечатывает: — Жлоб. — Я тоже тебя люблю, Гинтоки, — смеётся Сакамото. — Выпьем за встречу? — Вот бы ещё с тобой пить после такого. Я всего-то попросил выполнить маленькую просьбочку, малюсенькую, микроскопическую, а ты!.. Куда бутылку к себе потащил, а мне налить? Сакамото наливает ему, наливает ещё и ещё, пока не кончается сакэ, пока не кончается еда и не кончается вечер. Когда они, качаясь из стороны в сторону, уходят, забегаловка полна людьми. — Как тихо, — замечает Гинтоки, когда они оказываются на улице. Ночь удушлива и на удивление тепла, но Сакамото всё равно жмётся ближе к Гинтоки. Просто так удобнее идти, когда ты выпил, когда выпил так много. — Не висни на мне, — жалуется Гинтоки, не пытаясь сбросить, — или оба встретим утро в канаве. — А где… — Сакамото запинается о брошенную кем-то бутылку и едва не падает. Ладонь Гинтоки ловит за шиворот и пальцы на секунду мажут по затылку, щекотно и горячо. — Где мы тогда его встретим? Он поворачивает голову и смотрит, как Гинтоки задумчиво перебирает губами. Они сухие на вид и гладкие — ни ранок, ни шелушения. Сакамото представляет, как водил бы по ним языком, раскрывая, и как жарко было бы за ними, внутри рта Гинтоки, жарко и горько от выпитого. — Можем ко мне, — говорит Гинтоки наконец. Сакамото согласно мычит, прежде чем, задумавшись, спросить: — А сейчас мы где?.. — вызывая у Гинтоки тяжёлый вздох. Тот не знает, и они кругами бродят по улицам, всё так же нога в ногу, обнявшись, и Сакамото, забываясь, иногда гладит тёплый бок под двойным слоем ткани, а Гинтоки не делает ничего и даже не замечает. Похоже на Гинтоки: не интересующие его вещи легко пролетают мимо сознания, не задерживаясь и не мешая, не болтаясь в памяти. Иногда Сакамото хочет быть как Гинтоки, но — чаще — хочет быть с ним. Но есть одна небольшая проблема… Сакамото как сейчас помнит, до последнего слова, до последней примятой травинки. — Мне нравятся девушки, — упорно нудил Гинтоки, обрисовывая в воздухе женские формы, больше напоминавшие бочонок. — Ноги, грудь, волосы. Ноги, ты понимаешь, ноги. — Понимаю, — очень серьёзно ответил Такасуги, глядя на Гинтоки с явной насмешкой. — Ноги. Такая редкость, никогда их не видел. — Где бы тебе, — фыркнул Гинтоки, — как будто какая-то девчонка тебе покажет. — Мне — покажет. А вот ты разве что на картинках и увидишь. — Я тебе эти картинки в жопу затолкаю, — возмутился Гинтоки и погрозил кулаком, а Такасуги, запрокинув голову, удивительно живо расхохотался. — Надо же, а ведь столько убеждал, что по девочкам, — и Гинтоки, вместо того, чтобы вскинуться, только смешливо фыркнул, протягивая полупустую бутылку. Они все были пьяны в тот вечер, больше от усталости и скудного пайка, чем от дрянного пойла, которого прикупили в последней деревне. Сакамото вылил остатки себе в рот и облизнул горлышко, собирая до капли. Девушки, значит. Это многое объясняло. Из всех них только Гинтоки никогда не заставали выбирающимся поутру из чьей-то палатки или зажимавшим кого-нибудь в ближайшем лесочке. А ведь даже их любителя вдовушек Зуру они с Такасуги успели поймать — правда тот потом дулся и не разговаривал с ними неделю. — Думаешь, он не соврал? — спросил Сакамото через пару дней. Такасуги, до этого спокойно зашивавший прореху на кителе, с любопытством посмотрел на него. — Думаешь, он соврал? — переспросил абсолютно серьёзно. — Не думаю, — сказал Сакамото, и почувствовал, как его затапливает волна душного, выкручивающего внутренности расстройства. Такасуги хмыкнул, но промолчал. Но когда Сакамото, не дождавшись ответа, встал, добавил: — Но много ли он знает? Сакамото вспоминал эти слова потом, и когда внимательно следил за Гинтоки, пытаясь что-то понять, и когда — вечность спустя — звал улететь с ним к звёздам, и когда уходил, и когда, повстречав после многолетней разлуки, увидел, что Гинтоки всё так же краснеет от выпитого, всё так же шутит и всё так же пытается пролезть в чужой кошелёк. — До сих пор любишь только девочек? — спросил Сакамото. Он сам был уже пьян, а Гинтоки лил больше, чем себе, сам не зная зачем. Гинтоки икнул и посмотрел на него с неожиданной тоской. — И не надоело вам? — поинтересовался он. — Меня даже Зура отчитывал, что я отказываюсь от того, чего не пробовал. Сказал, нужно расширять горизонты, пока ты молод, а затем снова звал возрождать Джои. — А что ты? — Я? — удивился Гинтоки. — Никого возрождать не собираюсь, конечно. Ты бы видел, чем пришлось Зуре заниматься, чтобы наскрести денег на последнюю партию плакатов. — Нет, — вклинился Сакамото, перебивая Гинтоки, со смаком описывающего крабиков, костюмы и щёлк-щёлк, от которого страшно за яйца, и что вообще пошли за секс-шопы с такой рекламой. «Попробуй свою самую дикую фантазию», надо же. — Горизонты. Ты не стал расширять горизонты? Гинтоки фыркнул и похлопал его ноге. — Тебя что-то совсем развезло, — сказал он. Сакамото до сих пор понять не мог: это было «да» или «нет»? Дождь застаёт их, когда они, сменив по счёту три забегаловки, плетутся вперёд под суровый бубнёж Гинтоки «Вот подожди, вот увидишь, ещё три квартала и там будет такой неприметный поворот, и вот если там повернуть направо, то есть налево, ни в коем случае не налево, будем совсем близко от дома». — С тобой — хоть всю ночь гулять под звёздами, Кинтоки, — отмахивается Сакамото, едва не роняя их в широкую лужу; а никаких звёзд нет и близко, небо наглухо затянуто тучами, и ночь темна — только духота клубится, давя на виски. — Вот-вот польёт, — уверенно замечает Гинтоки и, как по запросу, на них обрушивается стена воды. Сакамото хохочет, Гинтоки же, запинаясь, тянет его в сторону ближайшего навеса. — Чего ты ржёшь, придурок? — злится он, отряхиваясь как кот, намочивший лапы. — Теперь до утра домой не попадём. Сакамото ерошит его влажные волосы, стараясь не смотреть на ткань, обтянувшую плечи и грудь. — У меня, — делится он, наклонившись поближе, — есть кое-что, что поможет нам переждать. — Звучит как начало пошлого анекдота, — с сомнением замечает Гинтоки. Сакамото успокаивающе гладит его предплечье, которое до сих пор обхватывает пальцами, и лезет в карман. Лезть неудобно, но отпускать Гинтоки не хочется до боли. — Стой смирно, — устало говорит Гинтоки, закатывая глаза, но веселеет, нащупав в кармане горлышко узкой бутылки. — Очень запасливо. — Ты же хочешь ещё? — спрашивает Сакамото, послушно поднимая руку, чтобы Гинтоки удобнее было вытягивать пробку. — А ты разве нет? — удивляется Гинтоки, делая первый глоток. — Ах, хорошо. Тебе, кстати, все очки залило водой. Так и будешь в них ходить? Сакамото непроизвольно смыкает веки, когда тёплые пальцы касаются переносицы и тянут очки на себя. Гинтоки запихивает их в карман — тот же, из которого вынул бутылку — и щёлкает перед лицом. — Не спи. На себе я тебя не потащу. Сакамото накрывает ладонь Гинтоки, сжимающую бутылку, поднимает так, чтобы обхватить горлышко губами. В голову ударяет глухо и крепко, и Сакамото глотает ещё. — Теперь ты, — говорит он Гинтоки. С навеса капает, и они сталкиваются локтями, пытаясь разместиться на крохотном сухом пятачке у входа. Гинтоки жмётся в стену затылком, перекатывает голову из стороны в сторону. Влажный воротник липнет к его шее, пряди — к лицу. Сакамото глухо сглатывает. Он бы мог — столько всего! — даже здесь: провести губами вдоль челюсти, скользнуть языком в ухо, отвести в сторону воротник и зацеловывать прохладный след, пока кожа не потеплеет, не разогреется от его касаний. — Допивай, — Гинтоки толкает ему в руки полупустую бутылку, и Сакамото зачем-то встряхивает её, приподнимая. — Эй, на меня не пролей. Голос у Гинтоки ворчливый и полусонный. Если бы они успели дойти до дома, Сакамото бы просто ждал, наблюдая из-под ресниц: как Гинтоки на автомате стягивает с себя сырую одежду, как раскидывает сапоги по разным углам, как бубнит, закутываясь плотнее, а потом приподнимает голову и спрашивает, не успел ли он свалить. «Я не уйду», — ответил бы Сакамото, оставляя за скобками столько, что, казалось бы, лучше не говорить ничего. Но они не успели дойти. — Прямо тут бы заснул, — жалуется Гинтоки, сползая чушь ниже. Сакамото с трудом отводит глаза: задравшийся рукав показывает твёрдый бицепс и толстый выпуклый шрам. — Холодно, — возражает Сакамото. — Вот я и говорю. Когда он уже закончится? — Может, никогда? — рассеянно говорит Сакамото. Сквозь воду всё кажется смазанным и расплывчатым, ненастоящим. — Так и останемся здесь навечно. — К утру жрать захочется, — практично возражает Гинтоки и трёт живот. Его пальцы мнут ткань, оттягивают её от кожи и отпускают. С влажных волос капает, капли сползают к ключицам, затем в вырез рубашки. Во рту сухо, а сакэ кончилось, кончилось так давно. — Гляди, — охрипше говорит Сакамото, — вроде потише. Может, попробуем? На самом деле, ему не хочется никуда уходить: от запаха Гинтоки, от тепла его тела ведёт. Но Сакамото недостаточно выпил, чтобы себя оправдать. Гинтоки, нахмурившись, высовывает руку из-под навеса, вздрагивает, когда о сгиб локтя ударяются самые крупные капли. — И правда. Можем попробовать, — говорит он и усмехается углом рта. — Если не хочешь остаться здесь. Я не против ещё подождать. — Ты же хотел спать, — напоминает Сакамото. Оттягивает промокший шарф, сжимает его в кулаке. Гинтоки накрывает его кулак ладонью, полной воды; и так холодно, холодно, холодно. — Побежали! — Ты… сумасшедший… Кинтоки, — смеётся Сакамото, задыхаясь. Они неровно бегут, оскальзываясь на лужах, горло печёт, в боку колет. У улицы, кажется, нет конца, но потом они поворачивают, и ещё раз, ещё раз — в другую сторону — и вылетают прямо к вывеске «У Отосэ». — Ты… — Ещё раз скажешь «сумасшедший», и я оставлю тебя здесь. — Не оставишь, — уверенно говорит Сакамото и тянется ближе. Всегда лучше перестраховаться. Гинтоки открывает дверь с ноги, довольно урчит, попав в тепло. Юкату и сапоги он скидывает со скоростью звука — и, запнувшись о порожек, падает лицом в пол. — Хорошо-то как, — бормочет он, счастливо жмурясь, и пытается лёжа расстегнуть на себе штаны. Сакамото хохочет и пихает его в лодыжку. — Кто первый разденется, тот будет спать под одеялом, — вопит он, ойкает, вспомнив, который час, и как может быстро припускает в сторону спальни. От тепла развозит, и ноги начинают путаться в друг друге, мешая. — Я ползу, — упорно бубнит Гинтоки, шурша и скребя ногтями по полу. — Лучше бы помог, друг ещё называется. — Не называется, а вызывается, — поправляет его Сакамото, избавляясь от плаща, шарфа и штанов. Задумчиво приподнимает рубашку, глядя на свой живот, и пожимает плечами. — Ты не девочка, — возмущается Гинтоки. — Правда? — искренне удивляется Сакамото и лезет в штаны — проверить — но вспоминает, что сбросил их у дивана. — Жалко. В спальне Гинтоки очень тепло и тихо, от разложенного футона веет уютом и приглашением — но Сакамото знает, что не ему; просто Гинтоки, уходя, не убрал постель. Тот, натужно сопя, копошится где-то в коридоре, и Сакамото улыбается, а потом съезжает по стене вниз, обнимая колени. От улыбки сводит скулы, но он никак не может перестать. Он никогда не позволяет себе лишнего, да и остальное — нечасто: поправить одеяло, сползшее с плеча, и коснуться пальцами кожи; приложить ладонь ко лбу, когда Гинтоки снятся кошмары; ночь за ночью смотреть, как дрожат ресницы; как сминаются волосы под щекой; как простынь — летом — обрисовывает контуры его члена к утру. Иногда, очень редко, он представляет, что было бы, будь он смелее — или большим мерзавцем. Совсем пьяным, Гинтоки становится послушным и тихим, податливым, как тающий воск — и ещё больше смягчается во сне. Легко вообразить, как он, Сакамото, стягивает с него одежду; как на влажную от испарины кожу Гинтоки ложится свет. Сакамото закрывает глаза и решительно подаётся вперёд, движется на тепло. В изгибе шеи всё ещё влажно и солоно от дождя, горячо, он утыкается в него лицом и дышит, дышит всей грудью. Гинтоки сонно ворочается, одеяло сбивается вниз, и становится виден сосок — самый краешек, словно неудачно упавшая тень. Сакамото отстраняется и поспешно сжимает себя через ткань. Гинтоки, пробурчав что-то во сне, сгибает ногу, показывая крепкую лодыжку, колено и часть бедра, и Сакамото поспешно стукается головой об пол. — Эй, — говорит Гинтоки, водя перед его носом рукой. — Что-то тебя совсем разморило. Сколько пальцев? — Меня же не били по голове, — заплетающимся языком возражает Сакамото. Спохватившись, с подозрением уточняет: — Не били же? Гинтоки фыркает и пытается стянуть с него рубашку, но Сакамото поспешно сжимает ворот у горла. — Не надо, — смеётся он, — мне и так нормально. Кинтоки, я лучше пойду. — Не дури, — отмахивается Гинтоки. — Куда ты дойдёшь в таком состоянии? До ближайшей обочины? Сакамото с улыбкой качает головой и отводит его руку — такую же горячую, как в полудрёме. С опьянением он сумеет справиться, а вот с возбуждением… возможно, нет. Проверять не тянет. Тянет погладить, тянет поцеловать. — Не пущу, — серьёзно говорит Гинтоки. — Муцу мне потом такие счета выставит, что тебя потерял, я же вовек не расплачусь. А у меня аренда. — И дети, — кивает Сакамото. — Я помню, Гинтоки, я всё помню. Тот морщится. — Что ты ужасы на ночь рассказываешь. Пойдём спать, а. Одеялко, тепло. Тацума? Сакамото прикрывает глаза, вспоминая, как всё-таки стянул одеяло во сне, как трогал губами соски, едва прикасаясь, как вёл языком вниз по бедру — от колена до самого паха — как обхватил полутвёрдый член и просто держал во рту, даже не пытаясь двигаться, наслаждаясь тяжестью на языке, нежностью кожи, и как Гинтоки, не выдержав, застонал, но не проснулся. Как хотел большего — но не смог, даже там, во сне, не смог, хотя легко представлял жар и толчки, осторожные медленные движения, безвольно раскинутые руки Гинтоки, напряжение его шеи. Одного — вкуса его губ — не представлял, и без этого всё не имело ни малейшего смысла. — Я лучше пойду, Гинтоки, — повторяет он рассеянно. Тело, уставшее от всего, от прогулки под дождём, от попыток сдержаться, протестует, когда он встаёт и шевелится. Телу просто хочется лечь и уснуть, обняв Гинтоки, уткнувшись носом в его макушку, в растрёпанные, жёсткие от воды пряди. Разве это так много? Да. Нет. Да. До двери всего два шага, и Гинтоки ловит его как раз на втором. — Останься, — говорит Гинтоки, и его дыхание горячо оседает между лопаток; и он абсолютно серьёзен и трезв. — Я знаю, Тацума. Останься. — Решил поэкспериментировать? — хрипло спрашивает Сакамото, не оборачиваясь, и мотает головой, силой заставляя себя улыбаться. — К чёрту эксперименты, — произносит Гинтоки; его рука так сжимается на створке двери, что дерево начинает скрипеть. — Твои шутки, твоё молчание. Тацума, посмотри на меня. Сакамото разворачивается, зная, что ничего не увидит — как не увидел бы, если быть честным, и в своём сне — потому что в комнате слишком темно. Но его губ касаются горячие губы, сухие и гладкие — ни ранок, ни шелушения — раскрываются, позволяя узнать, как жарко и горько внутри рта Гинтоки; тот не мог перепутать его с девочкой, не мог перепутать его ни с кем. Тацума хочет отстраниться, хочет напомнить те слова, которые всё ещё помнит, но Гинтоки шепчет: — Я серьёзно, — не давая ничего больше сказать, и целует снова. — Я серьёзно уже так давно. И Сакамото, сдавшись, целует его в ответ, хотя ему страшно, так страшно, что это снова — ещё один — пьяный сон. Но рука Гинтоки, забравшись под рубашку, размеренно гладит вверх-вниз по спине, и тот опять шепчет: — Правда серьёзно, Тацума. Мне тебя ударить или ущипнуть, чтобы ты поверил? — Не надо, Кинтоки, — смеётся Сакамото и жмурится до боли, чувствуя губы, скользящие вниз по шее. — Я всегда тебе верю.