Последний

Мир без людей кажется неживым. Плотные своды тяжеленных домов перекошены и сцеплены друг с другом отвисшими карнизами и балконами; кирпич и мелкий раздробленный бетон витает в воздухе неосядаемой пылью и ничтожной крошкой, забиваясь в легкие плотным набитым мешком; асфальтированные дороги неровными трещинами расходятся по выжженой земле, вгрызаются в острова песка и неплотной змеиной кожи пустыни. Вокруг тишина, только ветер завывает и перегоняет уничтожительно громкие песчинки по неживому пласту. Никого нет. У Кисе ноги ноют с утроенной силой, кожа, кажется, иссохла и стала походить на намотанные поверх выпирающих костей бинты. Пальцы, некрасивые и крючковатые, цепляются за острую палку в бесконечном множестве заусенцев и заноз, а все лицо осунулось и превратилось в дряхлую кожу старика, прошедшего весь свой жизненный путь от зарождения до смерти. Вот только самому Рете чуть больше двадцати. Воздух жжется. Он горячий, раскаленный беспощадным солнцем и вымирающей землей, а легкие с каждым вдохом будто иссушаются все больше и больше — кислород, кажется, внутрь не поступает вообще, лишь дерет стенки и разбросанные альвеолы до состояния перемолотого мяса. Глаза слезятся от света, а верхний слой кожи, похоже, сползает от солнечных лучей сам, краснеет и теряется тонкими невесомыми клеточками в воздухе. Дряхлые старые лохмотья, изодранные по бокам и вырезанные из бывших простыней, наслаиваются друг на друга, но не спасают даже на мгновение, миллисекунду, потому что ополоумевшее светило, видимо, само не уверено в том, что именно хочет сделать — сжечь заживо днем или дать телу окоченеть ночью. Хочется пить, но последние капли исчезли в глотке еще несколько часов назад, на рассвете. Утро было холодным, вымораживающим и угнетающим, а жидкость казалась хоть сколько-нибудь теплой, приятно переливалась из одного края фляги к другому, плескалась и ласкала уставший слух. Кисе отдал бы все, даже свое севшее зрение или возможность двигаться за маленькую каплю, хотя бы микроскопическую. Даже сам запах влаги бы подошел. Природа сошла с ума. Устала бороться тихо и мирно, а потому хлынула всей своей мощью на поверхность, сговорившись с Солнцем. Одна выливалась водой, неукротимой и бездумной, на города и села, раздвигала плиты и испещряла тонкий слой земли огромными провальными шрамами; второе иссушало, уничтожало даже самую призрачную надежду на жизнь. На существование. Последнего человека Рета видел давно. Может, неделю назад. Или месяц. В сбитом времени, где расписание отсутствует как само понятие, мозг начинал путаться и изничтожать сам себя. Умирал, подкидывая неловкие глупые картинки, считал дни как часы, а часы как месяцы, не мог сопоставить информацию и отключался, позволяя бездумно перебирать ногами, опираясь хрупкой палкой о землю. Хотя, наверное, Кисе настолько истощился, что сам походил на ходячий скелет. Вокруг ничего живого, даже противной опасной змеи или скорпиона не наблюдается, только завывающий ветер и сиплые песни песка, бывшего когда-то мокрой влажной землей. Напоминает воду, которой уже нет. Рета не может понять, где он сейчас, знает только, что из необходимых трехсот сорока девяти километров прошел всего сто девяносто. И даже не уверен, что в необходимую сторону, а не в противоположную. Опознавательных дорог или обломков умирающих городов на пути не встречалось, и хотелось просто осесть пеплом на землю и рыдать навзрыд, потому что собственная усталость и бессилие не могли никуда деться, только мешали двигаться вперед, переставлять затекшие дрожащие ноги хотя бы на один метр. В последнюю встречу Куроко ясно сказал: «Иди к морю, Кисе-кун. Я обязательно дождусь тебя там». И Рета шел, старался идти: пересекал города с накренившимися зданиями и грохотом их падений, изредка питался найденными горячими консервами, от которых потом рвало и тошнило, набирал в тяжелую украденную флягу неприятно пахнущей ржавчиной и железом с песком воды из старых домов — пить ее было совсем небезопасно, но уж лучше так и с йодом, чем умереть от обезвоживания где-то посреди новоявленной пустыни из бывших гектар водных плантаций риса. Как он давно не ел рис, обычный рис, белый и мягкий. Вкусный. Съедобный. В голове всплывают видения. Они накладываются на реальность, полосуют ее на хрупкие мгновения и сводят с ума. Рядом идет Куроко — тонкий, почти прозрачный, волосы стоят торчком, а голубоватая простыня в мелкий едкий цветочек развивается на манер плаща. Рета тянется своими хрупкими пальцами-спичками со стертыми подушечками и окровавленными ногтями к нему, а ладонь натыкается только на воздух, горячий и плотный. Он чувствует, что не успевает. Мозг в прямом смысле умирает, отключается от реальности, выдирает из розеток связи между нейронами, разъединяет синапсы, а впереди еще долгий путь в несколько дней. Кисе понимает, что он не дойдет до моря, потому тело отказывает совсем подло и без предупреждений: просто в один момент ноги ломаются в суставах, крошатся в невесомость, а сил подняться с горячего песка нет никаких. Хочется пить. Даже сильнее, чем до этого. «Кисе-кун, — Рета почти по-настоящему слышит его голос и даже понимает за реальность, надрывно хрипя в песок и хватая ртом забивающуюся в легкие пыль. Воздух внутрь больше не поступает. Горло сдавливает спазмом, — Жаль, что мы так и не встретились. Знай, что я ждал тебя. Долго, смотрел на то, как море иссушается и отдаляет свой берег, как испаряется вода. Извини, что так и не смог дождаться». Кисе хочет ответить, правда, мечтает, как маленький мальчик о новой игрушке, сложить губы в нужную форму, выпустить в ответ маленький тонкий звук, чтобы остановить этот бессмысленный поток извинений, брошенных фраз и искупления. Но собственное сердце останавливается быстрее.