Навий холод

Чем больше времени Николай проводил в обществе Якова Петровича, тем лучше его узнавал. Образ молодящегося франта, склонного к красивым жестам, и даже образ гордого сильного человека, знающего себе цену и умеющего показаться другим в выгодном свете — все это была лишь обложка, fata morgana, пыль, пущенная в глаза умелой рукой. Николай же Васильевич получил доступ к личному и глубокому, к самому сокровенному — к тому, что не принято выставлять напоказ. К повседневным мелочам, которых не видно за внешним лоском, к тем кирпичикам, из которых собиралась настоящая личность. От осознания такой степени близости у Николая сжималось от трепета сердце. Кто, например, мог похвалиться знанием, что Яков Петрович спит на левом боку, потому как на правом его мучают кошмары — неизгладимые метки пройденной им войны. Или вот: кто знает, что шрам под ягодицей оставлен не шальной пулей и даже не глупой шуткой приятелей из детства, а сапогом со стальным носом? — Мальчонкой я служил подмастерьем у одного купца, — рассказал однажды Яков Петрович. — Премерзкий тип, решительно отрицающий всякие добрые чувства. Долго я не продержался, через пару месяцев снова оказался на улице, а на память от него шрам получил. Николай, не знавший в детские годы нужды, всякий раз содрогался, слушая рассказы Якова Петровича о голодном детстве. Дворянство ему пожаловали намного позже, уже после войны, а до того приходилось и голодать, и на морозе ночевать. Пожалуй, лишь чудом он не разделил печальной участи малых детей, которых ежедневно находят замёрзшими в подвалах доходных домов Петербурга. Холодное и голодное детство не прошло для Якова Петровича даром. С приближением зимы стал Николай Васильевич замечать, что тот мёрзнет. Да не так, как в стужу на ветру, по-иному. Днём-то они по службе бегают, ездят везде, и глаза у Якова Петровича молодые, лихие, шалым огнём светятся. Слякоть ли, снег ли с дождём — всё ему нипочём. А как вечер — так его словно подменяет кто. И сидит у камина в жарко натопленной комнате старик — кожа тонкая и бледная, словно пергамент, глаза потухшие. Кутается в шерстяной платок и дрожит — то ли от холода, а то ли и от страха. И подпускать к себе Николая Васильевича перестал. Месяц назад всего не случалось такого вечера, чтобы, разобравшись с делами, Гуро не вытаскивал своего компаньона в театр, в ресторан или просто на прогулку. Иногда эти выходы были тесно связаны с текущим делом, но всё-таки вместе они проводили достаточно много времени. С наступлением осени часть этих вечеров перенеслась с прошпектов в гостиную пригородного дома Якова Петровича. О! Сколько часов провели они в неспешных беседах, в горячих спорах и в интимном молчании! Сколько ночей растворилось в сладостной неге, в неспешных ласках, во всепоглощающей любви!.. ...И вот, с наступлением зимы всё это словно кануло в Лету. Николай украдкой, через щёлку в двери, смотрел на Якова Петровича — и не мог его узнать в том человеке, который жался вечерами к камину не в силах согреться, и избегал присутствия Николая Васильевича, словно дикий волк огня. Уж на что Николай Васильевич слыл полуночником, но Гуро теперь спал ещё меньше него. Приходил, когда Николай уже забывался тревожным сном, уходил задолго до его пробуждения, и Николай Васильевич далеко не всегда был уверен, что нынешней ночью Яков Петрович ночевал именно с ним. А самое гадкое, что днём-то Гуро вёл себя, как ни в чём не бывало. Бодрился, не задумываясь интересничал и к Николаю Васильевичу относился с неизменной теплотой и заботой. — Как вы сегодня спали, душа моя? — спрашивал он каждое утро за завтраком, с улыбкой поправляя Николаю Васильевичу галстук или приглаживая непослушный вихор. — Надеюсь, без кошмаров? Пару раз Николай заикался, что без Якова Петровича ему и не спится вовсе: постель холодна, рукам некого обнимать, сон лишь под утро приходит, да и то на пару часов. Но Яков Петрович лишь хмурился с непониманием: — Эдак вы меня разыгрывать взялись! — словно сегодняшняя ночь была лучшей в его жизни. А через полчаса и вовсе разговор забывал. Сказать, что Николая происходящее тревожило — значило бы не сказать ничего. Временами на него накатывала паника, сменяясь то пронзительной жалостью, то глухою тоской. Без Якова Петровича, успевшего стать частью его жизни, мир вокруг казался неполноценным, обрезанным, тусклым. Какие уж тут кошмары, коли сама жизнь теперь обратилась в один сплошной кошмар!.. И вдруг Николая Васильевича как осенило — и сжалось сердце в страхе, что его предположения окажутся верны. А не заинтересовались ли Яковом Петровичем обитатели Тёмного мира? Ох, кабы его опасения не стали былью! Николай совершенно не представлял, как он, случись что, сможет помочь, но и оставить всё как есть не мог. Ну как вытянут из Якова Петровича по капле радость и охоту к жизни? Ну как заморочат, завлекут в свой мир? Николай его там и отыскать-то не сумеет, не то что вытащить... Да и не видел он себе жизни без человека, подарившего ему столько счастья и заботы, что и словами не описать. А Гуро, поди, и сам не замечает, что с ним творится. Когда сама Тьма голову морочит, не помогут ни крест святой, ни собственная духовная сила. А Яков Петрович, страшно сказать, ещё и богохульствует иногда. Говорит, будто не очень-то в Бога верует... От мыслей этих пробрала Николая Васильевича дрожь. Яков-то Петрович уже и днём ходит больной, весь серый, в лихорадке, да сам того не замечает... Нет, никак нельзя допустить, чтобы Тьма добралась до Якова Петровича! Той же ночью Николай Васильевич, выпивши предварительно кофию из личных запасов своего компаньона, подложил под одеяло куль, а сам, не раздеваясь, прокрался в гостиную и замер за шторой. Яков Петрович сидел, не шевелясь, в кресле, кутался в шерстяной плат и, вовсе не замечая ничего кругом, смотрел потерянно в огонь. Тишину гостиной нарушали только треск пламени, гул дыма в каминной трубе да частое и хриплое дыхание. За окном бесновалась метель, и неба в окнах совершенно не видать было, но Николай вспомнил, что накануне месяц был совсем тоненький, умирающий. Новолуние. Опасное время, ибо даже лунный свет не прорывает тьму. Время, когда жители Тёмного мира обретают великую силу... Николай простоял в своём укрытии около часа и уже готов был признать, что его затея провалилась. То ли в другом причина немощи Якова Петровича, а то ли действия Николая Васильевича давно не тайна для навья[1], и надобно отыскивать другие способы... Но вдруг мертвенную тишину гостиной разрушил какой-то звук. Николай сперва не понял, что это пошевелился до сих пор неподвижный Яков Петрович. А тот повёл плечами, развернулся к двери и еле слышно прошептал: — Наконец, душа моя, я уж и заждался. Идите же ко мне, согрейте скорее! Так холодно без вас... Николая Васильевича невольно кольнуло ревностью. Ведь это ему, ему Яков Петрович должен говорить эти слова, а не какому-то там... Кому? Возле двери в гостиную Николай никого не увидел. Пусто! Лишь тени пляшут на гобеленах, до неузнаваемости меняя изображённые на них сцены. — Кто же ты? — прошептал Николай, сжимая в кулаке заготовленную заранее склянку со святой водой. — Покажись, ну же! А Яков Петрович тем временем продолжал беседу с невидимым собеседником. Протянул, как бывало, руки и прижался щекой к чьей-то невидимой ладони, касаясь губами пальцев. Пальцы и ладони самого Николая Васильевича до сих пор помнили эту ласку, до сих пор сердце от нежности трепетало. Ах, как же захотелось ему сейчас оказаться на месте этого призрака! Да нет, что это он — на своём законном месте!.. — Уставать я стал, голубчик, — говорил меж тем Яков Петрович, — старею, видимо. Холод меня одолел, лихорадка гложет. Призраки прошлого во снах мерещатся. Я вам старался не говорить, да уж больно тяжек этот крест. И улыбка у него была такая усталая, такой нежностью и любовью преисполненная... Лишь самым близким так улыбаются, лишь тем, перед кем давно душа нараспашку. Отвернулся Николай Васильевич смахнуть непрошенную слезу — да вдруг словно прозрел! Вот же он, гость незваный! Навий человек, дух нечистый, смутитель разума и похититель жизни! Виделся он Николаю Васильевичу словно бы клоком тьмы — чернее угля был, гуще кровельной смолы, да чёрный же след за ним туманом стелился. Держал он в ладонях лицо Якова Петровича, эдак снисходительно по щеке поглаживал, и от пальцев гостя под кожу проникали чёрные нити, расползались по венам, портили кровь. Не иначе навья тварь в гости пожаловала! Нахмурился Николай Васильевич — ба! Да навь эта его обличье примерила, с его лицом к Якову Петровичу являлась! Да и времени зря не теряла — уже за поцелуем наклонилась, к губам припала, чтобы легче жизнь тянуть было. Рассвирепел тут Николай Васильевич. Выскочил из-за шторы, швырнул в навь что в руке оказалось — склянку со святой водой. — Убирайся прочь! — закричал, — И не смей!.. Склянка пролетела сквозь навь, даже не задев её, и со звоном разбилась о каминную полку, но дело своё сделала. Навь отпрянула от Якова Петровича, обернулась на крик, зашипела — и вмиг оказалась в шаге от Николая. Чужое обличье спадало с неё клочьями, отколупывалось и обваливалось. Николай смотрел, как его собственное лицо осыпается на пол, обнажая скрытую под ним черноту, и с ужасом в сердце ждал того момента, когда лик нави откроется ему полностью. Но не сделал даже шага назад. — Ты, — скрипела навь, постепенно разрастаясь, — тёмное дитя, не знающее законов! Как ты посмел прервать меня во время трапезы?! Трапеза. Николай сглотнул, чувствуя нарастающий холод. «Помилуй мя, Отче, спаси и сохрани нас...» — Я не тёмное дитя, — прорычал он в ответ. — Я человек! Христианин! А ты... — Человек и христианин, отмеченный Тёмным миром! — расхохоталась навь и сделала шаг назад, перестав разрастаться, но так и не обретя форму. — Кому расскажу, не поверят! Не обольщайся, дитя, отмеченный однажды всё равно попадёт домой. Рано или поздно. Хочешь, я провожу тебя прямо сейчас? Только закончу тут... Навь повела рукой, и Николай увидел обмякшего без сил в кресле Якова Петровича. Сейчас он напоминал тряпичную куклу, из которой выпотрошили вату и солому. Однако, заметил вдруг Николай, глаза Якова Петровича, ранее затуманенные, лихорадочно блестящие, сейчас смотрели осмысленно. И читался в них не ужас перед неведомым, не страх предстоящей смерти, но недоумение пополам с любопытством. И Николай Васильевич вдруг понял, что нужно делать. — Ты, — сказал он нави, делая шаг вперёд, — пришёл охотиться на мою территорию. Ты посмел прикоснуться к моему человеку. Убирайся отсюда прочь, не то я разорву тебя и пущу по ветру! Раздражение, копившееся в груди, растущее, словно снежный ком, выплеснулось из него волной даже более чёрной, чем сама навь. Та отпрянула, завизжала так, что окна задребезжали, и кинулась прочь в каминную трубу, утягивая за собой пламя и золу. Уже оттуда донеслось: — Уж я позабочусь, чтоб оба вы Тёмного мира не минули, когда время придёт! Уж я позабочусь!.. И стихло всё. Силы покинули Николая в то же мгновение, но всё же на ногах он устоял. Подошёл он, пошатываясь, к креслу и рухнул перед Яковом Петровичем на колени. — В вас, Николай Васильевич, пропадает великий актёр[2], — слабо улыбнулся тот. — Признаться, я за сегодняшний вечер дважды преизрядно перепугался. Первый раз, когда вы раздвоились и принялись буянить, а второй — когда... — Навий человек то был, Яков Петрович, — покаялся Николай Васильевич. — Повадился к вам в моём обличии хаживать, а я и не понял... Сумеете ли вы меня простить?.. — Голубчик, ни в чем вы передо мной не виноваты! Напротив, мне бы вас благодарить, что от смерти уберегли. — А если бы не уберёг?.. — казалось, сам воздух замерзал в лёгких от этой мысли. — Если бы не сумел прогнать навь? Он ведь... — Тише, — Яков Петрович приложил к губам Николая палец, словно печать. Рука у него оказалась холодной, словно лёд. — Всё это будет потом. А покуда разожгите-ка огонь да идите ко мне. Так холодно мне без вас, Коленька. [1] — в славянской мифологии навь, навьи люди — духи смерти, мертвецы. Считалось, что они могли насылать болезни на людей и домашний скот; [2] — Во время обучения в нежинской гимназии, особенно в старших классах, Н.В. Гоголь увлекался любительским театром, писал пьесы и исполнял комические роли. Источник: письма Гоголя и воспоминания его товарищей по гимназии.