Завтра покажет

Ноябрь в сей год выдался суровый. К началу месяца намело сугробов мужику по пояс, а под снегом намерзла тонкой коркой октябрьская вода. Девицы по такой погоде ходили только с кавалерами, опираясь о локти и едва семеня, да и кавалеры, стыдно сказать, не спешили демонстрировать широту шага. Ветры задували злые, забирались под одежды, до костей пронизывая холодом, а ночами стонали в оконных щелях и печных трубах. По такой-то погоде даже нечистая сила носа на улицу не кажет, о честном же человеке и говорить нечего!.. Однако домыслы домыслами, а служба службой. Да и лиходеи всякие, вот уж неугомонный народ, в любое время готовы черные дела вершить. А Яков Петрович Гуро — пусть и не лиходей, но человек ещё более неусидчивый. Надо будет — среди ночи вскочит, всех подчинённых подымет да по следу пустится. С тех пор, как он взял Гоголя под свое начало, служба пошла интересная, но больно уж нервная. Известное же дело — от всякого темного замысла ему дурно становилось. Так теперь случалось Коле по десятку раз на дню без памяти падать, да не от вида крови. А Яков Петрович смотрел сочувственно, хлопал по плечу, в особо тяжких случаях даже коньяком отпаивал, но продолжал таскать с собой. До Гуро Коля успел поработать под началом у троих следователей, ни у одного не задерживаясь больше двух месяцев, а с Яковом Петровичем уж больше полугода трудятся — и ничего! Неужели видения эти, жизни Николаю Васильевичу не дающие, настолько ценны, что Гуро, великолепный Гуро, терпит ради них припадочного писаря?.. Сегодня работа настигла Канцелярию и вовсе в немыслимое время: уж все работники собирались по домам, как принесли записку от патрульных. Так мол и так, найдено в подворотне на окраине околевшее тело. Крови нет, следов борьбы нет, платье богатое — меха да бархат. Пальцев тож нет: порублены. Дело-то ясное: околел, возвращаясь пьяным с гулянки. А там и охотники до чужого добра подтянулись, чтобы не возиться с мертвяком, пальцы-то и оттяпали. Ясно все, как день божий, закрыть бы, да и дело с концом. Однако — из знатных покойничек, для таких положено следствие устраивать. Из всех следователей на месте оказался только Гуро, а из сыскной команды — один Гоголь. Пришлось идти. Пока на место прибыли, пока пальцы отыскали — недалеко валялись, наспех выкинутые, да разве ж по темноте разглядишь? — так три часа и минуло. Как и думал Гуро, никакого лиходейства не случилось. — Раз Николай Васильевич не падает, искать нечего, — пояснил он с лёгкой улыбкой. Жандармы у него за спиной переглянулись да пальцами у висков покрутили, но с начальством спорить не стали. — Что ж, Николай Васильевич, можно и по домам, — постановил Гуро, прихлопнув ладонями. — В тепло, к родному очагу! Коля понуро кивнул. Отсюда, с окраины, ему до дома далековато будет. Повезёт, если извозчика поймает, а нет... В лучшем случае лежать ему завтра с простудой, в худшем — в соседней подворотне. Его уже начало ощутимо трясти от холода, а что с ним будет через три часа, если он всё-таки дойдёт, думать и вовсе не хотелось. Попрощавшись, Коля запахнулся в плащ и побрёл в сторону проспекта. Ветер блуждал по петербургским дворам, бросал в лицо пригоршни колючих льдинок — замерзших дождевых капель — и так жутко и гулко завывал в трубах, что окрик позади Коля услышал далеко не сразу. Только когда его схватила за плечо чья-то рука в чёрной перчатке, шарахнулся в сторону. И, конечно же, поскользнулся, повалился на землю. Хорошо, не в канаву! Совсем рядышком ведь... «Даже отойти не успел, — мелькнула в голове судорожная мысль, пока Коля барахтался, запутавшись в полах плаща. — В конец распоясались...» — Куда же вы в такой мороз пешком, милейший Николай Васильевич? — учтиво осведомился Яков Петрович, подавая руку. Его малиновая дублёнка даже в темноте ярко выделялась на фоне снега, смешанного с серой грязью и чёрной пылью. Фонарь мерно покачивался в другой руке, озаряя тёплым светом небольшой полукруг. — Никуда я вас одного не отпущу! — настаивал Яков Петрович. — Ишь, чего удумали. Давайте-ка вернёмся к экипажу — и поедем... Николаю Васильевичу тут же стало стыдно и неловко. Отчего, почему — он и сам понять был не в силах. Яков Петрович и раньше проявлял себя хорошим человеком и заботливым начальником. Обязательно интересовался, как идут дела, здорова ли маменька, нет ли в чём нужды... Гоголю и приятен был этот интерес, особливо после пережитых вместе с Гуро приключений, но и смущался он неимоверно. Правду сказать, в иные моменты Коля предпочел бы оказаться как можно дальше, дабы избежать такого желанного и такого постыдного внимания. В этот раз, видимо, не повезло... или же наоборот? Как знать! Он принял протянутую руку, неизбежно вспыхнув лицом, словно бы внутри него пожар разгорелся, отряхнул кое-как плащ от грязи и покорно пошёл следом. А в экипаже и вовсе невообразимое случилось. Сняв перчатки и расправляя воротник, Яков Петрович мимолётно коснулся Колиной щеки и тут же неодобрительно произнёс: — Николай Васильевич, милейший, да у вас жар! Ай, как нехорошо получилось... — Ну что вы, — робко возразил Коля. Чувствовал он себя действительно препогано. То в жар кидало, то озноб его колотил. — Это так, ерунда... Заскочил в тепло с мороза... — Милый вы мой, — покачал головой Гуро. — Где вы тепло нашли? Мы не в сказке про Емелю на печи, не отапливается экипаж. Ветра нет — и то хорошо. Жар у вас, Николай Васильевич. — Наверное... — смущенно прошептал Коля. — Едемте ко мне, — решил Гуро. — К Якиму вашему я пошлю, чтоб не ждал и не терял вас. Заночуете у меня, мало ли что вам потребуется!.. Отказывать Коля в себе сил уже не нашел. Всю дорогу он безуспешно боролся с усталостью. Веки опускались сами собой, и под ними рождались странные видения; в ушах шумело, и через этот шум пробивались голоса мелких бесов. Время от времени стервецы пародировали Якова Петровича, да с такой похожестью, что Коля принимался отмахиваться: прочь, мол, паскудники, не получится у вас! — Тише, тише, милый мой, — говорил тогда Яков Петрович, сжимая его пальцы. — Всё уже хорошо... — Давайте, Николай Васильевич, просыпайтесь! — услышал он в следующий раз. — Я всё понимаю, но надобно вам и покушать. —Ч-что? — Гоголь распахнул глаза. Над ним белел высокий потолок. В комнате было сумрачно, слабый тёплый свет исходил от задвинутой печной заслонки да от канделябра на три свечи, стоящего на столике. Сам Коля лежал на перинах в одной сорочке и брюках, а рядом с кроватью, уперев локти в колени, сидел Яков Петрович. В домашнем платье, слегка растрёпанный, такой очаровательный в этой небрежности, что Коля снова смутился до крайности, но вида, кажется, не подал. — Как вы себя чувствуете, голубчик? Коля приподнялся на локтях и прислушался к себе. Озноб отступил, бесы не являлись, только вот голова кружилась, будто карусель на ярмарке. — Лучше, — пробормотал Коля. — Лучше! — хмыкнул Яков Петрович. — Самый бестолковый ответ из всех, что вы могли дать, проспав сутки! Попробуйте-ка встать. Коля сел на постели (Господи, если у Гуро такие перины в гостевых комнатах, на чём же спит он сам?..) и с радостью понял, что встать вполне в состоянии. Не хватало ещё, чтобы Гуро его под ручку поддерживал! — Вот и прекрасно! — постановил Яков Петрович. — Обувайтесь, Николай Васильевич, да пойдёмте вниз — ужин стынет. Слуг я отпустил, уж не обессудьте, а то мало ли какие про нас с вами слухи поползут... — Так они же всё равно знают, — пробормотал Коля первое, что в голову пришло, лишь бы не зацикливаться на предполагаемых «слухах». — Кто-то же донёс меня до комнаты... и всё остальное. На этих словах лицо его уже вовсю полыхало, и Коля благодарил Бога за то, что дом Гуро полнился ночными тенями. Но ответ и вовсе вверг его в пучину стыда: — Помилуйте, любезный мой, я не так уж и стар! Угощаясь разносолами, которые Яков Петрович выставил на свой «скромный стол», Коля только и думал, что могло побудить его начальника к этой необъяснимой заботе. Неужели тому совестно использовать его странный дар? Когда-то давно Гуро упомянул, что такая вот работа может нанести недюжинный вред самому Гоголю. Помнится, Коля всё равно дал своё согласие, лишь бы... — Любезный мой, — мягко окликнул Яков Петрович. — Вы снова носом клюёте. Пойдёмте-ка в гостиную, вам нужны тепло и покой. Лишь бы, лишь бы... Опускаясь в мягкое кресло у камина, Коля позволил себе, наконец, перестать думать. Принимая из рук Якова Петровича бокал с горячим вином на травах, позволил себе отдаться случаю, и будь что будет. Может быть, завтра он проснётся в холодной отсыревшей постели у себя на квартире, и всё это окажется сном, порождением лихорадки. А может, он окажется совершенно в другой постели, мягкой и тёплой, согретой живым теплом — и сказка продолжится. Правду сказать, любая из этих возможностей требует от него только отдаться на волю Судьбы. Завтра покажет.